Естественно, мы оба шутим. Всем, кто знает Роланда, известно, что улизнуть он никогда ни от чего не может, что, даже если все тарелки будут разбиты, ему не избежать мытья посуды. Я интересуюсь, когда он вернулся.

— В прошлую среду. Живу опять со своей прежней подругой.

— Да что ты? И она тебя приняла? — спрашиваю я.

— Конечно. Сам знаешь, как это бывает.

— Знаю-знаю.

— М-да.

— Ну и? Все прошло нормально?

— Вполне. Были в моей жизни и гораздо более ужасные времена.

Я чешу затылок, а он рассматривает игральный автомат.

— Понимаю, — говорю я.

— А ты как? В порядке? — спрашивает Роланд.

— В полном. Жаловаться не на что, правда не на что. Вернее, иногда я, конечно, жалуюсь, но это так, от не фиг делать.

Некоторое время мы оба добродушно хихикаем, потом Роланд чешет голову, а я смотрю на игральный автомат.

— Так и встречаешься с той девчонкой, с Мэл? — любопытствует он.

— Да, так и встречаюсь.

— Хороша телочка, хороша.

Теперь мы оба чешем затылки и рассеянными взглядами смотрим на игральный автомат.

— Гм-м... да-а... Гм-м...

С несколько минут мы задаем друг другу вопросы о семьях и просим передать приветы тому-то и тому-то, потом болтаем о погоде, а в сущности, разговариваем ни о чем. Беседа не клеится, ведь мы не виделись два года. Приходится как будто выдавливать из себя слова, постоянно напрягать мозги, чтобы чем-то заполнять проклятые длинные паузы, и все это вовсе не потому, что мы друг друга не терпим, и не потому, что нам не о чем поговорить, просто так выходит. Я вообще пришел сюда только затем, чтобы попить пива и прочитать газету.

— А на первой странице что? — спрашивает Роланд.

Я переворачиваю пару листов, он пробегает глазами по строчкам статьи о жене какого-то фермера, родившей рыбу, и восклицает:

— Чтоб мне провалиться!

— Гм... М-да...

Роланд выглядывает из окна, осматривает посетителей кабака и делает глоток пива.

— Чем планируешь заняться? — спрашиваю я.

— Служба пробации заставила меня пройти чертов курс «расширь свои возможности получения достойной работы» при колледже.

— А-а...

— Представь себе.

— И как тебе этот курс?

— Чушь собачья.

Я удивился бы, если бы Роланд сказал что-нибудь вроде «мне курс нравится, и девочки там обалденные», но ничего подобного я и не услышал.

Он смотрит на меня, медленно кивает и еще раз говорит:

— Хрень собачья.

Проходит еще немного времени.

— Сыграем партию в пул? — предлагает наконец Роланд. Я соглашаюсь, прикидывая, что в противном случае буду вынужден вынести еще полчаса подобной пытки.

— Давно ты вернулся? — еще раз спрашиваю я, складывая треугольником шары.

— В среду. Ага, в среду. Утром выпустили.

— Да? Классный для тебя был денек, верно?

— Угу.

— М-да, — бормочу я, разбивая треугольник.

Не понимаю, что происходит. Вот если бы вместо Роланда сюда пришел Олли, то с ним мы наверняка о многом поболтали бы, посмеялись, несмотря на то, что я намеревался прочитать газету. С Роландом все по-другому. Я чувствую какое-то напряжение, потому что долго с ним не общался, но сознаю, что должен порасспрашивать его о приключениях в тюрьме, сделать вид, будто рад его возвращению.

Но все это я уже проделывал, когда он вернулся в прошлый, и в позапрошлый, и в позапозапрошлый раз. Не думаю, что его нынешний рассказ был бы отличен от предыдущих, и, признаюсь, даже самый первый из них не особенно меня заинтересовал.

А если говорить начистоту, все дело в том, что мне до судьбы Роланда нет дела. Никакого. Абсолютно никакого.

Не сказал бы, что я нахожу его занудой или идиотом, он довольно нормальный парень. Просто я не могу заставить себя относиться к нему иначе, вот и все. Я рад, что его выпустили, что он вернулся в наш город, серьезно, искренне рад. Просто мне кажется, что если бы, допустим, сейчас кто-нибудь толкнул его, и кий проткнул бы ему сердце, я вряд ли сильно расстроился бы. По большому счету мне на Роланда наплевать. Ему на меня — скорее всего тоже.

Понимаете, весь фокус в том, что мы имели несчастье учиться в одной и той же школе, в одном классе и с самого детства, оказываясь один на один, общаемся именно таким образом. Так было, есть и будет всегда.

— В среду, говоришь? — спрашиваю я.

— Ага, в прошлую среду.

На протяжении нескольких минут мы играем молча, готовясь к каждому удару чересчур подолгу, как два придурка. Время от времени то он, то я нарушаем молчание возгласами «промазал», или «отлично», или «вот, черт!» и глупо друг другу улыбаемся.