Шрифт:
– Что тут происходит?
– Ничего…
– Вы действительно хотите, чтобы он работал здесь?
– Может быть…
Я иду на кухню, все убрано и чисто, нет никаких признаков ужина. Я беру кусок хлеба, возвращаюсь к папе, перелистываю газету, лежащую возле него, подхожу к двери рабочей комнаты, прислушиваюсь, но папа замечает меня и, ничего не говоря, знаком приказывает отойти.
– Что они там делают? Сколько он собирается еще здесь пробыть?
– Какое тебе дело?
– До смерти хочу есть…
– Так поешь…
– Нет, я подожду…
Он кажется мне каким-то странным – сидит в темной комнате, без газеты, ничего не делая, спиной к морю.
– Зажечь тебе свет?..
– Не надо…
Я беру еще кусок хлеба, но это лишь усиливает чувство голода. На море мы почти ничего не едим, уже восемь вечера, от голода я совсем с ума схожу.
– Но что же все-таки происходит?
– Чего ты нервничаешь? Хочешь есть, так возьми и поешь, – вдруг взрывается он, – кто тебе мешает… можно подумать, мама должна кормить тебя…
– Ты же знаешь, я не люблю есть одна… пойдем, посиди со мной.
Он смотрит на меня недовольно, вздыхает, поднимается с места, сумрачный такой, заходит в кухню, садится рядом со мной, помогает нарезать хлеб, достает творог, маслины, салат и яйца, постепенно и сам начинает что-то жевать, достает вилкой прямо из миски. А дверь в рабочую комнату все еще закрыта, она совсем с ума сошла, всерьез приняла мою идею, эксплуатирует его как следует.
Вдруг дверь открывается, мама выходит к нам, в лице ее чувствуется напряжение, она очень возбуждена.
– Ну? – подпрыгиваю я.
– Все в порядке… – она улыбается, – он сможет помогать мне, по крайней мере с переводом… Уже переводит…
– Сейчас?
– У него ведь есть время… Почему бы нет?
– Иди поешь с нами, – предлагаю я.
– Неудобно оставлять его одного. Я приготовлю несколько бутербродов и кофе, продолжайте без меня.
Она быстро делает бутерброды, наливает кофе, кладет маслины на тарелочку, ставит все это на большой поднос и снова скрывается в рабочей комнате. Мы кончаем ужинать, папа требует, чтобы я вымыла посуду и убрала со стола, а сам идет и садится у телевизора.
Девять… десять… Они не выходят, время от времени слышатся их голоса. Папа идет в свою комнату, а я не нахожу себе места, не знаю почему, но это чужое внезапное вторжение выводит меня из равновесия, раздражает. Я медленно стягиваю одежду, надеваю пижаму, чувствую, как болит мое сожженное солнцем тело, сижу в гостиной и слежу за закрытой дверью. Без четверти одиннадцать он уходит из нашего дома. Я сейчас же врываюсь в рабочую комнату. Мама все еще сидит на стуле, в комнате, наполненной дымом сигарет, разрумянившаяся, бумаги и книги разбросаны вокруг нее в беспорядке, напоминающем мою комнату, легкий запах пота в воздухе, в ее руках ворох длинных страниц, исписанных каким-то витиеватым, странным почерком.
Адам
На Эрлиха это, конечно, не произвело никакого впечатления, он не смягчился, этот упрямый «еке», стоит возле меня прямой, огуречной формы голова откинута назад, враждебно смотрит на бледного человека, что-то бормочущего заплетающимся языком. Он считает, что весь этот обморок инсценирован, чтобы увильнуть от платежа.
– Ничего, Эрлих, – сказал я, – все в порядке… Можешь идти домой, увидимся завтра…
Эрлих растерялся, сильно покраснел, обиделся до глубины души, никогда не слышал он от меня такого неприкрытого приказа. Взяв свою старую сумку, он сунул ее под мышку и ушел, хлопнув дверью.
Тем временем гараж опустел. Всегда меня поражает эта внезапная тишина, которая наступает сразу же после ухода рабочих. Старик сторож входит в ворота, Эрлих набрасывается на него, собака начинает лаять на Эрлиха, Эрлих пинает ее и удаляется.
Я задел Эрлиха, я знаю, но мне хотелось остаться наедине с этим бледным человеком, поддерживающим свою голову ладонями. Неужели уже тогда я догадывался о своих намерениях? Возможно ли? Я знал о нем очень мало, но достаточно, чтобы почувствовать, что вот невзначай забросил я сеть и человек запутался в ней, трепыхается в моих руках. Участие, которое я ощутил, помогая ему подняться с пола, наверняка не было связано с раскаянием из-за того, что я впутал его в такой дорогой ремонт, уже тогда я был готов отказаться от этих денег, но…
Я улыбнулся ему, он хмуро посмотрел на меня, но потом легкая усмешка появилась на его лице. Мои тихие, медленные и уверенные движения обладают свойством распространять вокруг спокойствие, я это знаю. Я нагнулся, подобрал счет, который еще валялся на полу, просмотрел его, сложил и сунул в карман рубашки, потом вышел, позвал сторожа и попросил его принести бутерброды и пирожки из ближайшего буфета, включил электрический чайник и налил ему и себе кофе; сторож принес большущие бутерброды.
Он начал есть, стесняясь, нерешительно, рассказывая о себе.