Шрифт:
– Как могут меня свергнуть? Я стоял у истоков партии! Я же – Гуменник!
– Хочешь скажу, почему?
– Опять какую-нибудь глупость?
– Нет, батько… Скорее всего, узнали, что ты не хохол, а прирожденный москаль.
Батько заозирался:
– Откуда могли узнать? Как?!
– Вчера по пьянке проболтался сам. Царице Тамаре. Своими ушами слышал.
– А почему… не контролировал? Почему рот не заткнул? Ты для чего приставлен?!
– Заткнешь тебе, если вздумал прелюдию показать. В стогу сена… А между прочим, я предупреждал. Сильва приставил к тебе свою сестру не для того, чтоб мутанта ловить. А для целей вполне определенных. Потому что давно уже прицелился на твое место.
Гуменник сел на землю, обхватив ноющую голову руками, навертел на палец оселедец:
– Что делать будем? Думай! Ты ведь тоже не хохол и не поляк!
– Оставаться в Украине нам никак нельзя… Не партизанить же идти в леса? Не в схронах отсиживаться.
– В схроны рано еще, думай!
– А на хрен бы этих оранжевых жовто-блакитников! – прямо сказал Геббельс. – Мне они давно надоели. Все у них глупо и бездарно. Рванем в эмиграцию.
– Вопрос – куда? На западе скушно, застойное болото. В Штатах законы идиотские, тотальный контроль…
– Может, в Израиль, батько? Партийная касса у нас на личных счетах…
– Тебя-то пустят, а я каким боком?
– Заключим однополый брак.
– А не боишься вдовой остаться? Моя партия в черном списке. В аэропорту Бен Гурион и повяжут. Потом сердечный приступ или автокатастрофа…
– Тогда путь один – домой, в Россию. И там все сначала.
– А что? – оживился батько. – Дома и стены помогают. Начинать сначала – это по-нашему. Да и опыт есть… Как же через границу?
– Через таможню нам нельзя, узнают. Воспользуемся «окном» на двенадцатом километре. Там знак на стене, «Смерть коммунистам»…
– А как в таком виде?
– Соваться в Россию в нашей униформе опасно. Сразу просчитают.
– Иди и раздобудь цивильную одежду, – приказал батько.
– А если опять нарвемся? Что-то бегать надоело… Пойдем голые.
– То есть как?
– В трусах. Сейчас лето, будто бы загораем. Гуменник подумал и стал стягивать сапоги:
– Черт, хромачи жалко, в Киеве на заказ шил, генеральские. И галифе настоящие, английские…
– Справим другую форму. Например, казачью, а? И на Дон!
Батько достал из кармана галифе старинную запорожскую люльку, пососал мундштук:
– Люльку не брошу. Чтоб не досталась проклятым ляхам…
– Слишком заметный предмет, – стягивая с себя одежду, заметил Геббельс. – Да и табак кончился… Кстати, и серьгу вынь из уха.
– Е-ё! – вдруг воскликнул батько и оттянул оселедец. – А с этим что делать? Не выщипывать же!
– Что бы ты без меня делал, атаман! – Лях вынул ножницы и пощелкал у него над головой: – Подставляй свой локон.
– Это у тебя откуда?
– Скажу по секрету, батько, моя первая профессия – парикмахер. И я всегда ношу инструмент с собой… На, возьми на память.
Гуменник с явной ностальгией потрепал срезанный оселедец. А телохранитель, словно фокусник, достал опасную бритву.
– Айн момент! Твои роскошные усы тоже оставим хохлам. Прости, атаман, брить буду на сухую. Помазка и мыла не прихватил.
Батько вытерпел и бритье. Геббельс же полюбовался своей работой и остался доволен:
– Нормальный пацан. Опять на братка похож… Гуменник с яростью втоптал волосы в землю и погрозил стеком:
– Ну, хохлы, вы у меня попляшете! Я вам все припомню! Схватите вы у меня казачьих нагаек!
Таможенный храм не рухнул, и стена устояла, несмотря на то, что все присутствующие на границе и бодрствующие в тот предутренний час явно ощущали, как вздрагивает под ногами земля. Поэтому оба жреца отправились спать в самое прохладное и обдуваемое место, в свои святилища – на смотровые площадки, каждый под свой флаг.
Вовченко к службе относился с особым прилежанием, поэтому проснулся по внутреннему будильнику в седьмом часу, умылся, привел себя в порядок и, переодевшись в чистые форменные брюки и рубашку, выглянул в круглый проем, словно кукушка в часах. Россия еще только просыпалась, небо было чистым, и грядущий день ничего, кроме жары, не сулил. Однако глаз помимо воли отметил что-то необычное в этой привычной картине, но что именно, после ночного братания было сразу не уловить из-за крайне рассредоточенного внимания. И тут голубь прилетел и сел в часовом проеме, заглядывая внутрь, – эти потерявшие всякий страх твари давно присматривали себе таможенный храм под голубятню.
– Кыш! – Вовченко спихнул птицу.
И вот, провожая ее взглядом, узрел изменение в привычном пейзаже: показалось, на государственном флаге всего две полосы. В любом состоянии Шурка точно помнил, что должно быть три и было всегда три. А тут вроде всего две и непонятного цвета, поскольку в глазах еще рябит с похмелья. Вовченко всегда отличался пытливым умом, поэтому сначала сам попытался разобраться в столь неожиданном явлении, а потом растолкал спящего тут же, на площадке, новообретенного отца: