– Ну пожалуйста, – взмолилась Фрэнни.

Он поколебался, оценивая ее, потом отступил и жестом пригласил войти.

Прихожая выглядела довольно обшарпанной, напомнив Фрэнни студенческое общежитие, и пахла мокрой собакой. Ковер на полу в некоторых местах протерся до основания и был весь покрыт вылинявшей шерстью; краска пожелтела и облупилась, а стены были почти голыми. Взяв ее плащ, он повесил его на стоящую в гордом одиночестве викторианскую вешалку, а затем проводил Фрэнни в маленький, аскетически обставленный кабинет.

Там был незажженный газовый камин из мрамора. На каминной полке покоилось распятие, а за ним стояла почтовая открытка с видом пирамид. Простой дубовый стол был завален бумагами, среди которых располагались старая пишущая машинка и маленький факсимильный аппарат. У стола стоял специальный стул для машинистки, выглядевший так, будто его подобрали на свалке. Убранство комнаты дополняли потертое кресло и диван, пружины которого выпирали под синей обивкой. Окно, перед которым стоял стол, выходило на улицу, и стекла дребезжали от проезжавших машин.

Фрэнни услышала легкие шажки, и в комнату с любопытствующим видом вошла, прихрамывая, староанглийская овчарка.

– На место, Шула! – скомандовал Бенедикт Споуд таким же диктаторским, но более ласковым тоном, чем тот, которым он приветствовал Фрэнни. – Вернись на место!

Собака развернулась и, неслышно ступая, медленно удалилась. Бенедикт Споуд указал Фрэнни на диван, а сам взгромоздился на вращающийся стул и принялся пристально изучать ее. Его презрительность и самомнение напомнили ей виденный как-то раз портрет одного из Борджиа.

Говоря, он несколько приподнимал голову, словно хотел донести свои слова до всех; его агрессивный тон немного смягчился.

– Пенроуз сказал, что вы забавлялись с планшеткой, так?

– Один раз. Когда училась в университете, – ответила Фрэнни.

– Один раз! – Он топнул по ковру ногой, обутой в черный лакированный ботинок, который казался слишком маленьким и изящным для него. – Что такого в этом выражении «один раз»? Почему вам кажется, будто оно все исправляет? Существуют обстоятельства, когда одного раза более чем достаточно, девушка. «Один раз» обанкротился. «Один раз» ограбил старуху. – Он разочарованно покачал головой. – Мне надоели разумные молодые люди, которые думают, что они все знают, которые развлекаются спиритическим сеансом, а потом прибегают ко мне за помощью, ожидая, что я взмахну волшебной палочкой и все исправлю.

Настроение Фрэнни совсем упало. Все неправильно. Нельзя было доверять Пенроузу, нельзя было слушать его. Она сжала кулаки от злости и отчаяния. Хотя прошлый вечер – Пенроуз за столом, – то, что он говорил, не могло оказаться просто удачными догадками. И она напомнила себе, что этого человека рекомендовал сам епископ Льюисский. Он епархиальный экзорцист. Он должен знать, что делает. Должен.

– Я полагаю, вы вряд ли ходите в церковь, не так ли? Только послушать рождественские гимны, – добавил он с легкой ухмылкой.

– Я ходила раньше.

– И как давно вы ходили?

– Семь или восемь лет назад.

Он сложил ладони вместе.

– Я по горло сыт теми, кто не ходит в церковь. Они приходят ко мне либо обвенчаться, чтобы потом поставить на каминной полке красивые фотографии, либо вдоволь наигравшихся с оккультизмом. – Потом его тон смягчился, совсем чуть-чуть. – О'кей, лекция окончена; время уходит. – В глазах даже появился намек на сочувствие. – Теперь расскажите мне все с самого начала.

– Насколько подробно Пенроуз посвятил вас?

– Давайте не будем строить догадки, тогда и ошибок не сделаем. – Он в ожидании откинулся на спинку стула.

Фрэнни начала. Священник нетерпеливо закивал, когда она стала говорить о сеансе и посланиях, которые обернулись предсказаниями. Он сидел неподвижно, когда Фрэнни излагала разговор с Эдвардом в библиотеке и то, как он, да и она сама, декламировали во сне латинские тексты. Без комментариев он выслушал и рассказ о том, что обнаружил Оливер в прошлом своей семьи, о его занятиях нумерологией и о своем открытии, что кафе ее родителей стояло на том самом месте, где когда-то находилась резиденция Халкинов.

– Двадцать шесть, – повторил Бенедикт Споуд, когда она закончила, втянув щеки, будто во рту у него была тянучка. – Двадцать шесть. Этот мужчина, ваш друг, погибший сегодня, Себ Холланд, – вы не знаете, что ему сказала планшетка?

– Нет.

– А вы думаете, что-нибудь изменилось бы, если бы вы знали?

– Не знаю. – Она уныло посмотрела на него.

Он на несколько дюймов приподнял подол сутаны и оглядел свои ботинки. Затем еще более пристально уставился на Фрэнни.

– В Освенциме никогда не поют птицы. Вы знаете про это?