– Этот ремень,- говорил Аумтехотеп,- тоже весьма важен, ибо соединяет ярмо с подпругой и не дает хомуту двигаться вверх. Благодаря ему лошади смогут дышать полной грудью.

Мальчик явно не видел ремня. Страх помутил ему разум.

– Я объясню еще раз,- терпеливо сказал Аумтехотеп.

Раб жалобно вскрикнул и побежал со двора, ища убежища в гигантских конюшнях. Египтянин грозно нахмурился, собираясь броситься за беглецом.

– Оставь его.- Сен-Жермену пришлось кричать. Гул толпы уже походил на рев урагана.

Аумтехотеп вскинул глаза. Вид у него был суровый.

– Засовы тут прочные, а дело есть дело.

– Это ребенок,- сказал Сен-Жермен.- Императорский раб. Римская чернь жестока к таким. Пусть спрячется – может, убережется.

Большие деревянные ворота вдруг затряслись под градом ударов.

– Ты думаешь, они могут вломиться сюда, господин? – Вопрос прозвучал абсолютно спокойно.

– Вполне вероятно, ведь они хотят овладеть запасами продовольствия, которые хранятся здесь

для животных. – Сен-Жермен оглядел опустевший двор. – Думаю, такова их цель, если она у них вообще есть.

Как бы в подтверждение этого предположения удары по воротам усилились, и огромные брусья начали понемногу покрякивать. Толпа дико взвыла, словно сказочное чудовище, завидевшее свою жертву.

Послышался сильный треск, одна из мощных петель выломилась из бруса. Чернь разразилась криками одобрения, удваивая напор.

– В повозку, быстро! – скомандовал Сен-Жермен и вскочил в легкую спортивную колесницу, слегка поджимаясь, чтобы хватило места и для раба.

Лошади забеспокоились, вскидывая головы и подаваясь вправо, насколько позволяла им упряжь. Когда треснула вторая балка, большой гнедой конь, основным назначением которого было сдерживать упряжку на крутых поворотах, резко заржал и рванулся вперед, потянув за собой остальных лошадей и едва не перевернув колесницу.

Со стороны ворот послышались скрип, треск и уханье – ворота упали. Обезумев от успеха, чернь вкатилась во двор.

Сен-Жермен, пустив в ход всю свою силу, развернул лошадей мордами к бегущей орде и стал направлять их в людскую массу.

Животные устремились вперед, роняя с губ пену и сверкая белками глаз, их шкуры быстро темнели от пота. Сен-Жермен уверенно сдерживал всю четверку, даже когда колесница стала покачиваться от резких толчков. Бегущие натыкались на лошадей, хватались за колеса и упряжь.

Какой-то молодчик в рваной тунике попытался забраться на спину гнедого, но тот встал на дыбы, рассекая копытами воздух. Три остальные кобылки натянули поводья, готовые понести.

Сен-Жермен схватил длинный хлыст и быстрым, ловким движением стегнул нападавшего по рукам. Оборванец вскрикнул и, отпустив ярмо, упал в толпу, которая тут же сомкнулась.

Казалось, идут не минуты, а годы. Сен-Жермен продолжал удерживать лошадей, хотя продвижение шло на дюймы. Людской напор все усиливался, толпа становилась плотнее, колесница подпрыгивала и качалась. Вокруг то и дело мелькали руки с дубинками, камнями, железными прутьями. Окружающий гвалт сделался таким оглушающим, что перестал восприниматься как шум Сен-Жермен быстро глянул вперед. То же творилось и за воротами. Тысячеликой и тысячерукой людской массе, казалось, не будет конца.

Вдруг Аумтехотеп вскрикнул и ухватился за щеку.

– Держись за борт! – приказал Сен-Жермен, не спуская глаз с лошадей.- Ты ранен?

– В меня кинули камень.- Египтянин ухватился за передок колесницы. Его пальцы были в крови.

В толпе образовался просвет, Сен-Жермен бросил упряжку туда, заботясь только о том, чтобы не дать лошадям закусить удила и наскочить на толпу.

Они почти продвинулись сквозь ворота, и шум, казавшийся внутри цирка бессмысленным ревом, обрел периодичность и смысл. «Хлеба! Хлеба! Хлеба! Хлеба!» – кричала чернь, этот крик был и пульсом толпы, и ее побуждающим ритмом.

Когда колесница выкатывалась на улицу, ее чуть не перевернула группа юнцов, вооруженных дубинками и цепями. Сен-Жермен подобрался и, увернувшись от первых попыток его поразить, сшиб главаря банды с ног мощным ударом в висок, для чего ему пришлось наклониться и ослабить поводья. Это был риск, лошади могли понести.

Уличная толчея не доставила им свободы. Толпы черни, казалось, стекались сюда со всех концов Рима, образуя своеобразные водовороты и завихрения перед узким входом в конюшенный двор. Тут было немало обезумевших женщин с вопящими младенцами на руках и дюжих здоровяков, горящих желанием поскорее добраться до знаменитых хлебных подвалов Большого цирка. Некоторые из них бросались и к колеснице, но отступали, опасаясь копыт и хлыста, но пуще того – глаз возницы, гневных, бездонных и беспощадных.