— Да нет, тебе чудится. Только холоду напустишь.

И так велика была его усталость, что он тут же уснул, и она тоже.

В эту ночь Шмуль-Лейбеле увидел странный сон. Ему приснилось, что он умер. Братья из похоронного общества пришли в дом, подняли его, зажгли в изголовье свечи, открыли окна и прочли молитву примирения с Господней волей. Затем они обмыли тело и на носилках отнесли на кладбище. Там его похоронили, и могильщик произнес над ним каддиш.

"Как странно, — подумал он, — что я не слышу жалобных воплей Шоше, ее мольбы о прощении. Неужели она так быстро утешилась? Или наоборот, не дай Боже, совсем убита горем?"

Он хотел позвать ее, но не смог. Попытался вырваться из могилы, но мышцы не повиновались ему. И вдруг он проснулся.

"Какой ужасный сон! — подумал Шмуль-Лейбеле. — Надеюсь, от него не будет дурных последствий".

В этот момент проснулась и Шоше. Когда муж рассказал ей свой сон, она немного помолчала. Потом проговорила:

— Горе мне. Я видела точно такой же сон.

— Да? И ты тоже? — испуганно спросил Шмуль-Лейбеле. — Как неприятно.

Он попытался встать, но не смог. Силы полностью покинули его. Он хотел проверить, не настало ли утро, глянул в сторону окна, но ничего не увидел. Всюду простиралась тьма. Шмуль-Лейбеле напряг слух. В обычное время он услыхал бы сверчка, скребущуюся мышь, но сейчас стояла полная тишина. Он хотел протянуть руку к Шоше, но рука отказывалась шевелиться.

— Шоше. — тихо сказал Шмуль-Лейбеле, — меня разбил паралич.

— Горе мне, и меня тоже, — ответила она. — Я не могу двинуть ни рукой, ни ногой.

Они долго лежали молча, ощущая свое бессилие. Затем Шоше заговорила:

— Знаешь что? По-моему, мы с тобой лежим в могиле.

— Боюсь, что ты права, — ответил Шмуль-Лейбеле загробным голосом.

— Да что же это, когда это случилось? И как? — спрашивала Шоше. Ведь мы же легли спать живые и здоровые.

— Мы, видно, задохнулись от печного угара, — сказал Шмуль-Лейбеле.

— Говорила я, что надо приоткрыть дымоход.

— Ладно, теперь уж поздно.

— Господи помилуй, что же нам теперь делать? Мы же были еще не старые.

— Ничего не попишешь. Такая, видно, судьба.

— Но почему? Мы устроили субботу, как положено. Я приготовила на завтра такой вкусный обед. Куриную шейку и рубец.

— Есть нам больше не придется.

Шоше ответила не сразу. Она пыталась понять, что у нее творится внутри. Нет, есть ей не хотелось. Даже куриную шейку или рубец. Ей хотелось заплакать, но она не могла.

— Шмуль-Лейбеле, нас уже похоронили. Все кончено.

— Да, Шоше, хвала истинному Судии! Мы в руках Господних.

— А ты сможешь, когда предстанешь перед Ангелом Думой, прочитать посвященный твоему имени отрывок?

— Смогу.

— Хорошо, мы хоть лежим рядом, — пробормотала

Шоше.

— Да, Шоше, — откликнулся Шмуль-Лейбеле, припомнив стих: "Прекрасны и приятны в жизни своей, и в смерти они нераздельны".

— А что будет с нашим домиком? Ты даже завещания не оставил.

— Достанется, наверно, твоей сестре.

Шоше хотела спросить еще что-то, но постыдилась. Ее занимала судьба субботнего обеда. Вынут ли он из духовки? И если да, то кто его съел? Но она почувствовала, что такой вопрос покойнице не к лицу. Она ведь была теперь не Шоше, мастерица месить тесто, а обмытое и окутанное саваном тело, с черепками на веках, с капюшоном на голове и с веточками мирта между пальцами. В любую минуту мог явиться Ангел Дума с огненным жезлом, и ей следовало приготовиться к ответу.

Да, краткие годы суеты и искушений пришли к концу. Шмуль-Лейбеле и жена его Шоше переселились в иной, истинный мир. В тишине они услышали хлопанье крыльев и тихое пенье. Ангел Господень прилетел за Шмулем-Лейбеле и его женой Шоше, дабы сопроводить их в рай.

Реб Нафтали Холишицер, глава общины в Красноброде, на склоне лет остался без детей. Одна его дочь умерла в раннем детстве, другую унесла эпидемия холеры. Сын утонул, переправляясь на лошади через реку Сан. Осталась у реба Нафтали только внучка — сирота Акта. Женщины, как правило, в иешивах не учились, поскольку "царевна прекрасна сама по себе", а еврейские девушки все до единой — дочери царей. Но дома Акта училась. Всякий видевший ее бывал поражен красотой, умом и прилежанием этой девушки. Она была белокожа, черноволоса и синеглаза.

Реб Нафтали служил управляющим в поместье князя Чарторыйского. [126] Князь задолжал ему двадцать тысяч гульденов, земля не выходила из заклада, так что реб Нафтали построил (уже не для князя, а для себя) водяную мельницу и пивоварню, засеял хмелем сотни десятин. Жена его Неша была родом из богатой пражской семьи. В общем, они были в состоянии нанять для Акши самых лучших учителей. Один преподавал ей Талмуд, другой — французский язык, третий учил игре на фортепиано, четвертый — танцам. В восемь лет она уже играла с дедом в шахматы. Ребу Нафтали не было нужды назначать за ней приданое — она была наследницей всего состояния.