Гармай помолчал, потом добавил:

— Ты, господин, вон чего… посиди-ка лучше в подвале, туда уж точно никто не сунется. А я опять побегу, разузнаю новости.

— Я тебе побегу! — вскинулся Алан. — Совсем сдурел? В городе погромы, кровь льётся, а он «побегу». Ни шагу отсюда, понял?

— Господин, — без всякой обиды в голосе, но очень твёрдо сказал Гармай, — ты уж прости… но так надо. Разузнать надо, что да как. Иначе мы тут очень скоро пропадём. Да и не бойся за меня, цел буду. Кровь-то она льётся, да больше благородная. А во мне самая обычная, рабская, кому я нужен?

И не договорив, смылся. Не хватать же… да и как его схватишь, такого шустрого?

Алан не то что на иголках сидел — казалось, иголки истыкали всё его тело, от макушки до пяток. Молился, бросал, считал до тысячи… вспоминал сложнейшую систему спряжений глаголов в языке миужи — самом распространённом в Ги-Даорингу… и каждую минуту вздрагивал: что с мальчишкой? Жив ли?

Вернулся тот к вечеру, совершенно невредимый, не считая нескольких царапин.

Первым делом закрыл ворота на засов. Потом поделился новостями. Оказалось, часть восставших рабов двинулась за город, громить сельские усадьбы, а остальные, в том числе и великий вождь Хаонари, остались в городе. И далеко не все упились в стельку — на ворота выставлены караулы разбойников. Среди рабов нашлись и грамотные — им велено пересчитывать и описывать награбленное имущество.

Вылавливают всех, кто владеет рабами. Зарезаны все пойманные храмовые жрецы.

Сколько улизнуло, никто не в курсе. К восставшим рабам примкнула и городская чернь — эти не упустят возможность пограбить. Живут днём сегодняшним.

— А самое главное, — растеряно сказал Гармай, — люди Хаонари на базарной площади прокричали. Они, значит, не просто так восстали, а исполняя волю, представь себе, Истинного Бога. Дескать, Ему неугодно, что есть на земле рабство, и велел Он посланнику Своему, Хаонари то есть, это дело прекратить. Всех, кто рабами владел — под нож. Отныне все рабы Высокого Дома объявляются указом Хаонари свободными. И причитается им из имущества бывших хозяев соразмерная часть.

— Вот это и называется «приплыли», — последнее слово Алан произнёс по-русски, но Гармай понял.

— «Приплыли» и есть, самый настоящий. Смекай, господин, они ж ещё только во вкус вошли. Как все знатные дома пограбят, так и за незнатные примутся. И к нам придут. Тётушка хоть и не из высокородных будет, а дом, сам видишь, большой, добротный… она поведала, от какого-то купца ей достался. Уж точно решат, что серебро тут имеется, а то и золото… — он надолго задумался, потом продолжил: — Конечно, по первости-то заклятий побоятся, верят же, будто тётушка дом свой предохранила колдовством всяким-разным. Но потом осмелеют. Будь она тут, уж она бы им показала… но тут только мы, и про то многим ведомо. А ты к тому же владелец раба получаешься… В общем, думать надо. Бежать бы нам из города, да нельзя, разбойные караулы никого не выпускают. И такого, как дедушка Сианири, тут нет, под видом баранов никто нас не выведет.

Говорил он вполне разумно, и оттого лишь тяжелее становилось на душе. Если уж Гармаю отказала такая привычная бесшабашность — значит, попали они крепко.

— Да и тётушку дождаться бы стоило… И дом бросать нехорошо, — добавил мальчишка. — Разграбят же.

— Будем молиться Тому, без Чьей воли ничего не делается, — вздохнул Алан. — Ничего другого нам ведь всё равно не остаётся.

Гармай вновь задумался, потом нехотя кивнул.

Когда ноги уже были готовы отвалиться, а бесконечные стебли перед глазами начали растворяться в радужном сиянии, Гармай соизволил таки объявить привал. Они давно уже обогнули городскую стену по длинной дуге и изрядно продвинулись на юг.

Отсюда дорога едва виднелась, зато прекрасно слышалась — мычали волы, блеяли овцы, ругались люди, скрипели тележные оси. Много было желающих подальше убраться из Огхойи. Боялись всего — и душегубов, которых доблестному городскому главе вроде как удалось рассеять, и легиона, что, по слухам, направляется сюда из Внутреннего Дома наводить государев порядок. Людям не слишком верилось, что все разбойники угодили на колёса — напротив, шептались, будто большая часть их, под предводительством безумного Хаонари, ушла в степи — то ли на юг, то ли на запад, и значит, пламя вот-вот снова вспыхнет. Что же касается государева порядка, приближающегося с легионерской скоростью, то далеко не всем хотелось познакомиться с ним поближе. Беднота устремилась в сёла, к родственникам. Да и купцы, кто поумнее, старались переправить товар в более спокойные места — всё равно здесь ещё долго не будет хорошей торговли.

— Много не пей, господин, — Гармай протягивал ему деревянную кружку, где воды было наполовину. — Нам же идти ещё… вот, лучше сушеных ягод зиари пожуй, от них бодрости прибавится.

Мальчишка как-то незаметно перетянул на себя главную роль, и Алан не спорил.

Пусть командует тот, у кого воля помощнее, да и практического ума побольше.

Так ошибиться с этим подлецом Хаонари! Так распустить перед ним пёрышки, так разлиться соловьём про свободу и любовь… Итог соловьиной песни — сотни зарезанных, посаженных на колья, сожжённых в собственных домах. А днями после — растянутых на колёсах. Ему вдруг подумалось, что Гармай, может, потому и решил идти в стороне от дороги, чтобы не видеть этой пакости. Хотя, по им же принесённым слухам, колёса всё больше вдоль северной дороги поставлены… хотя, наверное, и здесь имеются. Алан рассеянно покрутил в пальцах стебель травы миалгу, завязал на нём пару узелков — чтобы хоть чем-то себя занять. Можно считать, повезло — за весь этот безумный год ему так и не довелось увидеть колесованных. А то бы они и в ночные кошмары просочились. Знал он за собой такое свойство. Впрочем, может, как раз и не надо щадить душу? Посмотреть на тех, кто из-за него, да, именно из-за него корчился в невыносимой муке…

— На тебе совсем лица нет, господин, — встревожено заметил Гармай. — Опять голова кружится?

— Нет, всё в порядке. — Он отбросил перекрученный стебель. — Просто вспомнилась разное… не слишком приятное. Пойдём, может, помаленьку?

Упомянутое неприятное, ясное дело, тут же всплыло в мозгу.

Началось всё стуком в ворота. Раньше те всегда были распахнуты днём, но теперь они с Гармаем решили запираться. Вернее, Гармай решил.

— Так хоть от всякой мелкой сволочи обережёмся, — рассудительно пояснил он, — которой пограбить хочется, а ворота сломать — пальчики коротковаты. Это я не о душегубах Хаонаревых… те-то церемониться не станут. Но просто всякая пьянь и шелупонь…