А с другой стороны, что важнее — две человеческие жизни или телячьи, вернее, жеребячьи нежности? Всё равно ведь Гиуми пал на восьмые сутки. Поить его как следует — бурдюки опустели бы уже дня через два. Тогда зачем вообще его брать?

Потому и давали бедняге чуть-чуть — только что смочить тёплые чёрные губы. А ведь он чувствовал, что вода есть, что со спины его свешиваются два больших кожаных бурдюка, связанных ремнями. И не возмущался, не бунтовал — только глядел жалобно. Как ребёнок в больнице, пришло вдруг на ум сравнение.

Когда ноги его подкосились и конь рухнул на бок, дико захрипев и пуская пену, оба они поняли — вот и всё.

— Мучается… — вздохнул мальчишка.

— Да, жалко беднягу, — согласился Алан. — Хоть и неразумная тварь, но душа-то ведь всё равно живая…

— Это Гиуми-то неразумный? — изумился Гармай. — Он же всё понимает… понимал.

Господин, нельзя, чтобы он так вот помирал… это ещё долго может протянуться.

Сейчас…

Вынув заткнутый за набедренную повязку «режик», он опустился на колени рядом с конской шеей, обхватил её левой рукой, а правая вдруг метнулась с неуловимой скоростью — лишь сверкнуло солнце на стальной полоске. Гиуми вскинулся, по телу его пробежала судорога, а из горла тугой волной выплеснулась тёмная кровь.

Гармай едва успел увернуться — и то несколько капель брызнуло ему на ноги.

Вот тогда-то они и решали — попользоваться тем, что осталось от коня, или, взвалив на себя поклажу, двинуться дальше. Алан поначалу думал, что практичный мальчишка сам будет настаивать на мясозаготовках, но тот решительно объявил:

— Кровь друзей пить нельзя, господин. И есть их тоже нельзя.

Спорить, честно говоря, не хотелось. Пускай коня едят степные шакалы и птицы, не отягощённые химерой совести…

Теперь это благородство казалось невыразимой глупостью. И тётушка Саумари сказала бы ровно то же самое. Двенадцатый день… и вот уже третий день дневная норма — небольшая кружка. Кружечка… едва ли не рюмочка. Меньше стандартного стакана будет. А на такой жаре за день только с потом влаги не меньше уходит.

Воды оставалось на донышке в одном из бурдюков. Другой, истощившийся, Алан совсем уж было собрался выкинуть — лишний вес — но хозяйственный Гармай запретил. А вдруг встретится колодец? А вдруг из камней ключ забьёт? Сам же говорил, господин, что Истинный Бог может и из камня воду вызвать.

— Угу, может, — скучно глядя на его острые лопатки, согласился Алан. — Для этого всего лишь необходим святой, у которого молитва достаточно сильна. А мы с тобой… духовные калеки.

Луна слегка покачивалась в черноте ночного неба. Словно апельсиновая корка в тёмной речной воде. Не надо думать о воде. А о чём? О песках Сахары? Эта степь ничуть не лучше. Ну да, они рыли ямы глубиной с локоть. По идее, на рассвете там должна скапливаться влага — немножко, но попить хватит. Действительно, глина утром оказывалась чуть сыровата. Всё равно ведь не было полиэтилена, чтобы подстелить, а резать пустой бурдюк не дал Гармай. Не поверил он в этот метод…

Может, ему, разбойнику, и виднее… Интересно, а как же всякое здешнее зверьё — мыши, суслики, шакалы… Им что, пить не надо? Где-то же они пьют. Или, как верблюды, напиваются впрок, на целый месяц?

Бурдюк — тот самый, где плескалось на донышке, валялся рядом. Протяни руку, развяжи завязки… Как всё просто. Вот и луна подмигивает, намекает. Нет, не пить — что он, последняя сволочь? Просто понюхать воду… раньше он никогда не замечал, что вода пахнет, и запах её лучше любых роз. Ну, может, смочить губы… а то уже языком их лизать бесполезно, во рту сухо как в той самой некстати вспомнившейся Сахаре.

Он приподнялся на локте, глянул на Гармая. Тот размеренно дышал во сне, свернувшись калачиком на плаще. Это был тётушкин плащ из козьей шерсти — уходя, оставила. Вес невелик, а всё польза. Свой меч-«режик» он воткнул в землю, под углом — так, чтобы в случае чего сразу ухватить.

Нельзя! Нельзя потакать таким желаниям. Воды ему понюхать вздумалось. Что за бред? Но не пить же! Просто понюхать… а если даже и губы смочить — разве это расход? Это же миллилитр всего… и даже меньше. А там ещё литра полтора осталось. На три дня хватит, если только не загнутся они раньше.

Алан аккуратно распутал узел на тонких ремешках-завязках. Луна, почти полная, усиленно в этом ему помогала. При её свете можно было читать… не то что какие-то узлы…

«Остановись! — зацарапался в мозгу скандальный зверёк. — Потом ведь стыдно будет! В конце концов, ты же взрослый, ты старший. Ребёнка обкрадываешь?!» «Гармай простит…» — возразил зверьку Алан.

«Гармай тебе что угодно простит, а вот ты себе не простишь!» «Уж с собой я как-нибудь разберусь!» — рявкнул на зверька Алан.