Вторник, 11 декабря 1979

Вчера поздно вечером разговор по телефону с "Вермонтом". Митя попал в тяжелую автомобильную катастрофу, страшно изувечен, Н. с ним в госпитале в Бостоне.

Когда-то, очень давно, мы издевались с о. Киприаном над одним афоризмом вл. Иоанна Шаховского: "Есть люди-клинья и есть люди-звенья". Но вот чем больше живу, тем больше убеждаюсь в правоте и точности этой классификации. Пишу это, думая о вчерашнем дне – целиком проведенном в заседаниях и обсуждениях.

По телевизору передавали вчера церемонию присуждения Нобелевской премии мира матери Терезе. Ее короткое, потрясающее, я бы сказал – светоносное, осуждение аборта. Святые не "разрешают" проблем, они их снимают, делая очевидным, что сама-то "проблема" от диавола.

Кончаю (!?) статью о Солженицыне. Решил назвать ее "На злобу дня". Ибо именно злобой пышет каждое слово и Чалидзе, и Синявского, и Ольги Карлайл. Статьей умеренно доволен.

Четверг, 13 декабря 1979

Преп. Германа. Ранняя Литургия. А по старому стилю – св. Андрея Первозванного, именины Андрея…

1 Сиорана "Четвертование" (фр.).

495

Понедельник, 17 декабря 1979

Поездка – на субботу и воскресенье – в Новый Скит. Три с половиной часа по залитым холодным солнцем просторам штата Нью-Йорк. На севере уже снег и мороз. Всегда поражает пение – "доксологическое", так сказать, "великолепное". Я говорю Л.: "Мне кажется, именно это пение одновременно и определяет, и выражает тон этого удивительного монастыря". Тон, в котором отсутствует "оборот на себя", типичный для современного православного монашества, занятость собою, постоянная интроспекция. Действительно – погружение в нечто подлинное…

Четверг, 20 декабря 1979

Вчера – первый целодневный снегопад в Нью-Йорке…

Утром – на коротком рождественском представлении спенсовского детского сада, и это, вместе со снегом, с огнями рождественских украшений сквозь снег, дает тон всему дню. После обеда с Л. в магазинах. Невероятная красота Нью-Йорка: сотен тысяч освещенных окон в снежных сумерках, флагов, музыки… Как это ни странно, но, несмотря на кажущуюся бешеную его "занятость", Нью-Йорк мне всегда кажется "праздничным" городом… Момент блаженства: когда мы сидели с Л. в кафе около катка Рокфеллеровского центра. Горящие всюду елки, всегда радующая меня легкость, "фантастичность" конькобежцев, возбужденная, праздничная толпа.

Осуждение Римом Кюнга. Заявление Кюнга: "Мне стыдно за мою Церковь…" И вопли газет о "репрессивности" Рима, о недемократичности Церкви. Он ничем , решительно ничем, не отличается от либерального протестантизма. Но вот нет, вместо того чтобы признать это, он будет "бороться" (за права! за демократию!) в своей Церкви… Все это было бы смешно, если бы не столь бесконечно грустно, симптомом глупости , воцаряющейся, помимо всего прочего, в мире, трагической "спекуляции на понижение". Повторю, однако, то, что, кажется, уже писал: у Рима нет никакого аргумента, кроме "послушания", и притом слепого.

Кончил, позавчера, и отослал в Париж статью – ответ о Солженицыне. И, как всегда, сомнения, нужно ли было это, и то ли это, что нужно, и так ли, как нужно…

"Тихое и безмолвное житие" – это вершина ума, мудрости, радости и, я бы сказал (не знаю, как сказать лучше), – "интересности". Смирение – это не та пришибленность плюс ханжество, чем она стала в церковном "стиле", это царская и царственная добродетель, ибо подлинное смирение – именно от мудрости, от знания, от прикосновения к "жизни преизбыточествующей"… Я все чаще думаю, что не ученые и елейные книги об "аскетическом богословии" нужны сейчас миру, а некий смиренный, божественный юмор . Если бы мир расхохотался на отовсюду лезущее бородатое лицо Хомейни и на толпу "студентов", вот уже год, потрясая кулаками, вопящих лозунги; если бы понял, до чего глупы и смешны слова "народ", "революция", "история" и т.д., то… Я не знаю, что было бы, но этот смех – и это я знаю – был бы умнее и, по всей вероятности, продуктивнее, чем умопомрачительные в своей серьезности разборы каждого

496

слова, "изреченного" Миттераном и ему подобными… Специфические области глупости : "политика", "религия", "проблематика воспитания", "социология", "психология". Это компресс глупости на человечестве.

Понедельник, 31 декабря 1979

Последний день года, промчавшегося, кажется, еще скорее, чем предыдущие. Три дня в Нью-Йорке за чтением студенческих сочинений. В субботу и вчера заходили в Metropolitan Museum. Радость от соприкосновения с искусством – другой "воздух". Праздничная толпа повсюду… А в мире все то же: иранское безумие, советские войска в Афганистане, растерянность здесь, в Америке… Сегодня Сережа "въезжает" в Россию. Как-то все это будет?

Солнечные, сравнительно теплые дни. Еще один год! Жизнь уже не бежит, а убегает… "Душа моя, восстани, что спиши?"

Вторник, 1 января 1980

Ночная обедня. Потом "разговены" у Лазоров, с Дриллоками и Хопко. А утром то самое странное чувство, которое испытываешь в праздничные дни. Чувство пустоты, какого-то а quoi bon?1

Среда, 2 января 1980

Все утро в семинарии, в мелочах – до головной боли… Вчера весь день с детьми, Ваней, Машей, Виноградовыми. Прогулка вокруг озера. Солнце на стволах старых деревьев, на воде – и сразу же радость, знакомое "tout est ailleurs".