Ненавистная всем революционерам полиция и "икона полицейского" в детективном фильме или романе. Полиция – "закон" и полиция – борьба со злом и торжество уже не "закона", а правды.

Ненависть к государству ("левое") и комок в горле при пении национального гимна ("правое"). Государство – закон и государство – строй, общность, даже красота.

"Обрядоверие" и опыт обряда как иконы и дара благодати…

"Права человека" (закон) и благодатная, радостная свобода от всяких прав: уничижение Христа…

Вторник, 9 декабря 1975

Опять все утро – с восьми до двенадцати – в семинарии, за разбором и обсуждением "кризиса". Возвращаюсь домой опустошенный и разоренный… Завтракают кроме мамы Том, только что вернувшийся из Найроби (Всемирный Совет Церквей), и Миша Аксенов. Том рассказывает об Африке и о конференции Совета Церквей. Последний вечер с мамой!

Среда, 10 декабря 1975

По возвращении с Kennedy Airport, куда я провожал маму. Эти пять недель с ней были трудными, а вот – в свете расставанья – остается только и именно свет, а также острая жалость к старости, одиночеству, беспомощности. Ехал домой, вспоминал изумительные стихи Baudelaire'a: "ange plein de bonheur, de joie et de lumieres…"1 . Что-то есть бесконечно важное в этом убывании жизни и в борьбе – беспомощной и безнадежной – за свое место в ней, за то, чтобы еще быть кем-то и чем-то, а не просто epave2 . И становится стыдно, что раздражался, что она "мешала" нашей жизни и т.д. Остается только то, что она дала нам "детство без печали". И что – по сравнению с этим медленным нисхождением в смерть – вся суета, окружающая нас и к этому торжественнейшему из всех возрастов жизни равнодушная? До сих пор – пятьдесят четыре года! – я неизменно жил в мире, в котором у меня была мать . А сегодня утром, когда она уходила от меня в коридорчик, ведущий к аэроплану, я

1 Из стихотворения Ш.Бодлера "Искупление": "О, ангел счастия, и радости, и света!" (фр.) (перевод И.Анненского).

2 развалиной, никому не нужной (фр.).

так остро почувствовал, что скоро-скоро будет мир без мамы и что с этого момента начнется и мое собственное "нисхождение".

Четверг, 11 декабря 1975

Объяснение вчера с вл. Сильвестром – "по душам". Я не мог бы быть "политиком", так как мне всегда ясна правота почти каждой точки зрения. Как это у Георгия Иванова: "Чем связаны мы все? Взаимностью непониманья…"1 . Потом, после разговора, особенно дружный и веселый ужин у Трубецких.

Вчера в [газете] International Herald Tribune разгром Солженицына за его статью в Times о Киссинджере. Громит его крайне правый William Buckley.

Вчера несколько часов над "Литургией" – и сразу хорошо и бодро на душе.

Пятница, 12 декабря 1975

Последний день лекций. Вчерашние заседания прошли благополучно, но измотали в конец. Однако, сидя с этими двадцатью очень простыми людьми, еще раз "умилялся" на Америку. Эта всегдашняя готовность отдать время, работать…

Несколько часов в Нью-Йорке. Темный, холодный, почти морозный и сухой день. И всюду огни елок, всюду предпраздничное возбуждение… Моя неистребимая любовь к городу , к его оживлению. Сейчас уже предвкушаю зимний, декабрьский Париж… Изумительная елка на Rockefeller Center. Когда смотрел на нее, укололо печалью: в прошлую пятницу, ровно неделю тому назад, привез смотреть на нее маму…

Понедельник, 15 декабря 1975

С восьми часов утра в моем кабинете. Сейчас двенадцать часов дня: все эти четыре часа без перерыва разговоры, телефоны, "проблемы": голова готова лопнуть, хотя и совершенно опустошенная. Чувство такое, что на меня льется какая-то лавина, от которой спасенья нет. Все люди от меня чего-то требуют – и мгновенно…

Вчера Литургия, обед и лекция (о патр. Тихоне) в храме Христа Спасителя на 71-йулице. Погружение, после нескольких лет, в русскую эмиграцию. Слушая хор – такой типично эмигрантский, с уже стареющими голосами, чувствовал, что возвращаюсь в детство. Все "концертное", все до боли знакомое – и потому все это родное и чувство хорошее. Много народу. После Литургии – тоже привычная "благодушная" атмосфера приходских обедов. Лекция. На лекции – Коряков, Слава Завалишин, несколько "диссидентов", приведенным Мишей Аксеновым и о.Кириллом Фотиевым.

В 3 часа едем на благочинническую вечерню. Теперь – погружение в другой мир. Вечер с восемью молодыми священниками.

"Нам внятно все…"2 . Но сама эта "внятность" становится невыносимым крестом.

1 Из стихотворения "Тускнеющий вечерний час…". Правильно: "Что связывает нас? Всех нас? – / Взаимное непониманье".

2 Из стихотворения А.Блока "Скифы".

Вторник, 16 декабря 1975

Теплынь такая, что, кажется, вернулось лето. Вчера все после-обеда в скучнейшем "оформлении" нового автомобиля, который мы, наконец, получаем.

Четверг, 18 декабря 1975

Часовая встреча, вчера, в Biltmore'e с Иваском. Хотя и постарел, но держится: какая-то рубашечка fantaisie и еще что-то вроде бус. Через десять минут становится ясно, что, в сущности, особенно разговаривать нам не о чем – разве что об общих знакомых. Его мировоззрение сложилось, даже, по-моему, окаменело: это все то же "Не люблю Ветхого Завета", "Мандельштама нужно причислить к лику святых", все, что я от него слышал годами. Доброжелателен, ценит дружбу, "приятен во всех отношениях", но "непромокаем" ни к чему, кроме того что уже стало его миром. Что меня всегда пугает в этих людях, это то, что – сознательно или подсознательно – их мировоззрение укоренено в желании "оправдать" себя.