— Марианна, — наконец обратился он к ней.

— Что?

— Мне бы так хотелось взглянуть на ваш радиоприёмник, Марианна. Можно?

По удивлённому и чуточку насмешливому взгляду, который бросила на него девушка, Поль догадался, что она не совсем поверила ему.

— Он, должно быть, такой красивый, этот приёмник! — настаивал Поль.

— Очень красивый, — согласилась Марианна, — Но скажите, прогулки, видимо, пришлись вам по вкусу. Впрочем, это ваше дело, развлекайтесь, как вам угодно, только не возвращайтесь поздно, вот и всё.

— Договорились! — ответил Поль, вскакивая на ноги.

Под ослепительными лучами солнца он мигом домчался до Большой улицы, отыскал магазин радиоприёмников и телевизоров, мельком взглянул на маленький бежевый приёмник, который стоял «в витрине, налево», — тридцать шесть тысяч восемьсот франков, действительно, великолепный подарок! — после чего со спокойной совестью продолжал путь на улицу Вёле.

На этот раз в таверне было полно народу, посетители собрались вокруг длинного стола, и в табачном дыму Поль заметил подле двух мужчин в синих спецовках, которых он видел вчера, рослого парня с красивым, коричневым от загара лицом. Поль в нерешительности остановился на пороге, когда из задней двери внезапно вышел Николя с кувшинчиком сидра в руках.

— Не вовремя ты явился, — сказал он Полю. — Мама ушла, и у меня работы по горло.

— Я могу уйти… — прошептал Поль.

— Нет, нет, оставайся. Я сказал так просто, дела мои уже подходят к концу. Вот и всё, — добавил он, ставя кувшинчик перед загорелым парнем.

И он шепнул Полю на ухо:

— Вон там, видишь, — Мимиль, знаешь, тот парень с затонувшего парусника.

— О… да он же взрослый! — удивился Поль.

— Ещё бы, подрос за двенадцать лет! — со смехом отозвался Ник. — Ты не додумался до этого, нет?

Парень повернулся в их сторону. Какие у него чёрные руки, совсем как у трубочиста!

— Обо мне говорите, да? — спросил он. — А, понимаю, дядюшка Арсен, конечно, успел уже рассказать свою историю! Видел парусник, мальчуган?

— Да, мсьё, — ответил Поль.

— Хорошо сработано, верно? Старик на этом собаку съел! Вот горе-то, стоит только вспомнить, как все мы, дядюшка Арсен, покойный Шуке и я, боролись с волнами на нашем паруснике!.. Разумеется, нам не всегда сладко жилось, но всё же временами, разгружая уголь, говорю себе…

— Говоришь себе, говоришь себе… Выпей лучше! — перебил один из мужчин в спецовке, наполняя кружку. — Осточертел ты нам, Мимиль, со своим углём!

— Мы пойдём туда, — предупредил Ник. — Если кто явится, позовите меня.

Поль вошёл в комнату затаив дыхание; прошлую ночь он только её и видел во сне и сейчас с ужасом думал, не улетучилась ли она вместе со снами. Но нет, это всё та же комната, и дядя всё так же храпит в своём углу возле колченогого стола. Толстенький Лулу, сидя у его ног, деловито сосал сырую морковку, которую Иветта напрасно старалась у него вырвать.

— Лулу злой, — заявила она. — Лулу отнял морковку.

— А ну-ка, оставь его! — весело отозвался Николя. — По крайней мере, пока он ест, в доме тихо.

— Но морковка была для Мими, а не для Лулу! — настаивала возмущенная Иветта, указывая на куклу, которая валялась рядом с ней вверх ногами. — Бедная Мими, она такая, такая голодная!

Николя подмигнул Полю, как бы говоря: «Ну и лисичка она, моя сестрица!» Затем подошёл к корзинке, вынул оттуда другую морковку и дал Иветте; та принялась сосредоточенно сосать её, посматривая на Поля украдкой из-под опущенных ресниц.

— Хочешь играть? — спросила она его.

— Прекрасная мысль! — сказал Николя. — Сейчас притащу лото.

Большей части кубиков в лото не хватало, а карты были совершенно засаленные. Ну и что с того? Никогда ещё Поль так не веселился; всё приводило его в восторг, а когда около четырёх часов дядюшка Арсен опять проснулся с криком: «Трави шкоты!», Поль засыпал его вопросами о судне. Как называется эта мачта? А эта? Давно уже дядюшке так не везло, и, радуясь внимательному слушателю, он пустился в бесконечные рассказы о потрясающих уловах, какие бывали в прежние времена, когда «Полярная звезда» на рассвете смело разрезала носом волны. О! Это не был больше старик с больной поясницей, скрюченный шестьюдесятью годами изнурительной работы. Глазки под кустистыми бровями блестели, беззубый рот широко открывался, когда он перечислял: бак, грот-марсель, [10] длинный ют [11] — незнакомые, таинственные слова, открывающие перед Полем новый мир, мир бескрайних просторов, бурь и ветров. Иветта с куклой в руках пристроилась между ними; малыш на четвереньках гонялся по неровному полу за кошкой; Николя суетливо сновал из комнаты в таверну, из таверны в комнату, обслуживая новых посетителей. Время шло, тикал огромный будильник. Шесть часов! Но ведь он здесь как будто не больше часа! Поль с трудом оторвался от рассказов, от парусника, от этой комнаты и неохотно побрёл обратно на пляж. В голове у него гудело, щёки пылали. Он чувствовал себя так, словно только что очнулся от глубокого сна, и, когда, заглянув в палатку, услышал, как Марианна спросила: «Ну, видели?», он сперва смутился, подумав, что она имеет в виду таверну. «Как она узнала мою тайну?» — недоумевал Поль. Но речь, конечно, шла о приёмнике, и, чтобы загладить свою оплошность, он с таким жаром принялся его расписывать, что Марианна покраснела от удовольствия.

Поль вернулся в таверну на другой же день. Ходил он туда и все последующие дни. Время от времени в нём просыпалась совесть, и тогда он давал себе слово: «Нет, сегодня я туда не пойду». Но стоило ему ступить на пляж, как что-то неведомое овладевало им и толкало его в тот отрадный уголок. Казалось, у Марианны становилось легче на душе, когда она видела, что он куда-то убегает. Она бросила свои покровительственные замашки, а когда Поль в шесть часов возвращался к ней, она с любопытством всматривалась в него, словно никогда прежде не видела. Сидя рядом с ней и глядя куда-то в беспредельное пространство, Поль перебирал в памяти свои впечатления, а их столько накапливалось после каждого визита в «Полярную звезду», что порою он как бы тупел, терял способность соображать.