Она снова покраснела. На ее матовой коже малейшие впечатления отражались алым цветом.

– Нет! Они еще заметны, к сожалению!

– Почему «к сожалению»? Они вовсе не так некрасивы, эти едва заметные рубцы. Пять или шесть слабеньких полосок, напоминающих черточки, проведенные белой пастелью.

Она покачала головой:

– Они не слишком некрасивы, но они так смешны. Когда я подумаю, что я дралась, как торговка. Я, Селия, которая так хорошо разливает чай?!

На этот раз она рассмеялась:

– Послушайте, – прервала она себя, – не будем больше говорить об этой глупости.

Она сделала пол-оборота и отправилась обходить гостей со своей сахарницей и своим чайником.

Л'Эстисак сел за рояль.

– Доре, вы споете, моя дорогая? Маркиза любила заставить просить себя:

– Ведь я ровно ничего не знаю, я говорила вам это раз двадцать!

– Но я вижу на этажерке все ваши любимые оперы.

– Да, – сказала Селия, – я нарочно побывала вчера у торговца нотами. Прошу вас, Доре: большую арию из «Луизы»!

– Я так сильно простужена. Герцог уже перелистывал клавир.

– Попробуйте спеть это, – сказал он.

Он взял аккорд и проиграл мелодию правой рукой:

– Темница, из «Афродиты».

– Слишком трудно! Мне ни за что не спеть этого!

Селия снова вмешалась:

– Если вы споете, я обещаю вам сюрприз!..

– Давайте, – заявил Л'Эстисак.

И он начал играть аккомпанемент, в то время как за ширмой развернутая циновка Мандаринши тихонько поскрипывала на ковре.

Доре кончила петь.

Последнюю ноту сопровождали шумные аплодисменты. Лоеак, Сент-Эльм и Рабеф хлопали в ладоши, а курильщица, не менее восторженная или любезная, колотила концом своей трубки из слоновой кости о лакированное дерево подноса.

Доре извинялась с приличным случаю смущением. Но лукавый Л'Эстисак сразу же оборвал скромничание:

– Кстати, дорогой друг, когда вы дебютируете? И маркиза сразу попалась на удочку.

По официальной версии дебют должен был состояться следующей зимой в Париже; однако Доре не колеблясь открыла своим лучшим друзьям под строжайшим секретом, что не исключена возможность, что очень скоро.

Сказать правду, в Тулоне все знали, что Доре с осени уже искала ангажемента в провинцию, который дал бы ей возможность опередить официальную дату, слишком отдаленную для ее нетерпения.

– Мне следовало бы много серьезнее заняться всем этим, – закончила она, – и не сидеть здесь, куда никто не станет бегать искать меня. Но покинуть Тулон в разгар зимнего сезона!..

Все молча слушали ее. И все стали думать о своих проектах на ближайшее будущее. Сент-Эльм первый прервал молчание:

– Покинуть Тулон в разгаре зимнего сезона. Разумеется, это невесело. Тем не менее…

Кто-то спросил:

– Вы назначены к отплытию?

– Да, к сожалению. Мое имя стоит третьим в списке назначенных в колонии. Не пройдет и месяца, как я буду уже за морем.

Он повернулся к ширме, откуда раздавалось легкое шипение трубок Мандаринши:

– И оттуда я буду присылать вам шелка, червленое серебро!.. Только вместо пышного Тонкина я, быть может, буду назначен в какую-нибудь пустынную Сенегалию или в болотистый Судан.

Рабеф, забившийся в кресло в стороне от других, внезапно вмешался в разговор.

– Ба! – сказал он. – Судан, Сенегал или Тонкин, для меня это все одно. По мне, только бы я был далеко!..

– Далеко? – переспросил Л'Эстисак. – Но ведь вы приехали издалека, как мне кажется!

– И туда же отправлюсь.

– Как так?

– Мой отпуск истекает 30 марта: я согласен на любое назначение.

– Другими словами, возвратившись из Китая, вы готовы отправиться на Таити?

– На Таити, в Мадагаскар или в Гвиану, все равно куда!

– Вам до такой степени не нравится Франция?

– Да. Я потерял родину. Я не чувствую себя дома. Маркиза Доре удивленно подняла голову:

– Не дома? Откуда же вы родом, доктор?

– Оттуда же, откуда Л'Эстисак, сударыня: мы оба, смею сказать, односельчане.

– И вы не чувствуете себя дома во Франции? Вот действительно!..

– Все именно так, как я вам говорю! Спросите у Л'Эстисака, правда ли это.

Герцог, шагавший взад и вперед по комнате, не отвечая ни слова, подошел к врачу и мимоходом крепко пожал его плечо братским пожатием, так, как пожимают руку.