— Мы потеряли лучших мастеровых, честь и славу нашего завода. Все вместе строили мы наше детище, вместе лили первые пушки. Невозместима утрата… — В толпе закрестились, завсхлипывали. — Не передать словами нашу скорбь. Светлая память об Алексее Мироновиче и Якове Алексеевиче Гилевых навсегда останется в наших сердцах. А пример их трудового подвига, их верного служения царю и отечеству будет вечно согревать наши души. Да будет пухом им земля, да будет царствие им небесное.

Плач, плач по кладбищу. Навзрыд стонут жалостливые многострадальные бабы, жуют слезы мужики. И как оторвать Косте от травянистого суглинка ноги, как шагнуть к гробам!

Никита Безукладников — за его спиной, парни из кружка. Они поймут, почему он должен ворваться в скорбное благолепие панихиды. Он не видит больше Наденьку, не видит травы, неба. Длинные ноги выносят его на земляной липкий холмик. Лица перед ним желтоватыми пятнами; русые, черные, льняные, седые обнаженные головы.

— Не плачем — гневом опалите сердца свои, люди, — с такой страстью произносит он, что все разом смолкают. — Перед этими гробами, перед вдовой, перед… — Он схватил воздух ртом, — перед совестью своей говорю: ложь! Завтра, послезавтра, через неделю вот эти женщины тоже могут потерять своих кормильцев. И опять господин капитан будет прочувственно говорить о безмерных утратах. Потому что горят мастеровые у горнов, потому что на каждом шагу подстерегает их смерть. И никакого дела нет капитану до того, что на костях наших строится этот завод!..

Он еще говорил, а Воронцов протестующе взмахнул рукой, Наденька отшатнулась, притиснула к груди кулаки, полицейские осторожненько пропихивались вперед. Приказчики, сам купец оттеснили Костю от могилы, толпа оттерла его; зеленый старик зашипел ему в ухо, обдавая зловонием:

— Как же это ты так, на похоронах-то!

Помутнело на душе Бочарова. И когда пристав очутился перед ним и сипящим свистом предложил покинуть святое место, Костя пошел на дорогу. Но все же билось, билось в сознании, что не в мертвую почву пали его слова, что проклюнутся, прорастут они когда-нибудь, и он все выше подымал голову.

Кажется, он все успел: просмотрел свои бумаги, кой-какие сжег на свечке. Пепел выбросил на грядки. Завернул в пакет деньги Ольги Колпаковой, спрятал на груди под рубашкой. Миновал дом Гилевых, в окнах которого мелькали стряпухи, готовившие столы для поминок. Спокойно и отчетливо билось сердце, глаза воспринимали травинки на тропе, овальный сучок в столбе ворот, промытые кусочки коричневого шлака вдоль дороги. С водосточного желоба на доме Овчинниковых в зеленоватую рассохшуюся бочку упали две мутные капли.

Ирадион заметил его на улице, замахал руками. Бочаров знал: нельзя Костенке волноваться, но все-таки надо его как-то предупредить. Мать Овчинникова ушла на похороны, и они были вдвоем в доме.

— Кажется, и мне пора за Александром Ивановичем, — сказал Бочаров, — пощады не будет да и быть не может.

— Подожди, не пори горячку, — перебил Ирадион, — давай поразмыслим…

— У тебя все надежно спрятано?

Ирадион, превозмогая одышку, проверил тайничок, где лежали несколько журналов и тетрадки Топтыгина.

— Не найдут.

— Боюсь, не взяли бы Безукладникова и всех моих.

— Всех не зацапают, Воронцов не даст. А мы с тобой, наверное, свое отработали, ты прав… Только куда меня брать, я дорогой помру. — Ирадион невесело усмехнулся.

Бочаров смолчал. Мысли были: бежать! Бежать в леса, отыскать Кокшарова и с ним продолжать то, что здесь начато. А может быть — за границу. Через тайгу добраться до Архангельска. Там пристают английские корабли. Это оттуда, из Англии, проникают в Россию идеи, расшатывающие трон. Костя окажется среди русских изгнанников, которые видят, чувствуют, знают глубже и зорче его, которые, тоскуя по родимой земле, готовят ей очистительную бурю… Но кем сочтут его Никита, мужики-поторжники, все, кто поверил ему? Только-только запахло порохом, а он уже ищет лазейки для бегства. Александр Иванович имел куда больше оснований бежать…

— Помянем Яшу, — сказал Ирадион, медленно побрел в кухню, достал бутылочку. — Помянем Яшу, брат. Помнишь, как пел Феодосий?

Костя встал к окну, слыша, как за спиной позвякивает посуда, глядел на дорогу, уже коробеющую коркою пыли, и негромко, самому себе говорил:

Они сидели обнявшись, припоминали каждый свой шаг с самого первого дня в Перми, и в сумерках, медленно заполнявших жилье, видели лица старых своих друзей, уже ушедших в другое изгнание.

Воронцов сидел в домашнем кабинете, соединив пальцы, вперившись неподвижными зрачками в образчики металла, разложенные на полке. Он не помнил, когда еще так болела голова, а теперь чуть ли не мигрень — дамская немочь: ломит виски, будто зубила стучат по ним. Ночь за окнами темная, опять наволокло огрузлых туч, они загасили звезды, ходили низко и погромыхивали. Влажный ветер раскачивал фонарь, по кабинету начальника завода пробегали тени. И порой ему представлялось, будто едет в беззвучном поезде и ни пространства, ни направлений нет.