— На что ты мн? Зачмъ пріхала? Звалъ я тебя? Какія ты имешь права? A черезъ эту госпожу мн открываются хорошіе дома и большія связи для карьеры… И то, что ты ревнуешь, очень глупо, потому что ты сейчасъ беременна и, значить, для меня, покуда, не любовница. Что же ты воображаешь, будто я, пока ты соблаговолишь разршиться, обязанъ жить монахомъ? Чорта съ два, любезная моя! Не изъ большихъ ты графинь…

Холодная злоба мурашками бжитъ по спин Епистиміи.

— Я теб покажу, голубчику, — думаетъ она, — узнаешь ты y меня скоро, изъ какихъ я графинь. Но тогда она не злобу чувствовала, a только ужасъ — ужасъ вдаль убгающей, обманомъ злымъ разсыпающейся, грубо отнимаемой любви, въ которой она увязила все существо свое, какъ въ пескахъ зыбучихъ, не вылазныхъ. И грубое слово Симеона, что нужна она ему только, какъ самка, не вызвало въ ней тогда иного чувства, кром стыдной испуганной виноватости, за чмъ она осмлилась быть матерью, какъ она ршилась перестать быть самкою… И она торопится прекратить свое материнское состояніе, чтобы возвратить себ состояніе самочье, — возвратить себ то, что она еще наивно считаетъ «любовью» Симеона.

Выкидышъ. Нелпый, безобразный, варварскій — по средствамъ бдныхъ роженицъ — y цинической и безжалостной нмки-акушерки, которая въ то же время и сводня. Рядомъ съ Епистиміей лежать женщины, какихъ она еще не видывала въ своей жизни. Загнанныя въ преступленіе дтоубійства рабочею нуждой, т объ одномъ стараются: скоре подняться на ноги, чтобы стать къ работ, которая кормитъ ихъ семьи и часто тхъ самыхъ мужчинъ, чьи ласки загнали ихъ въ эту берлогу. Едва переставь истекать кровью, еще качаясь, какъ былинки подъ втромъ, спшатъ он слабыми ногами уйти къ швейнымъ машинамъ, переплетнымъ станкамъ, ворочать тяжелыя кастрюли и котлы въ плит, убирать комнаты, мыть блье, ползать по полу съ мокрыми тряпками. Но большинство попало къ нмк по тмъ же причинамъ, какъ и Епистимія: самки, жертвующія материнствомъ, чтобы удержать при себ своего самца. И смотрится въ нихъ Епистимія, будто въ зеркала, страшно искажающія черты ея, но она узнаетъ себя въ нихъ — и въ выпуклыхъ, и въ вогнутыхъ, и въ широкихъ, и въ продолговатыхъ, и въ раздувающихъ, и втягивающихъ лицо. У каждой есть какой-нибудь свой Симеонъ, ради котораго приносится проклятая Молохова жертва. И, когда жертва принесена и выжившія мученицы ожидаютъ сроковъ, пока он снова окажутся достойными ласкъ Симеоновъ своихъ, — y нихъ нтъ иной рчи между собою, какъ о нихъ же, о Симеонахъ: и проклинаютъ, и анекдоты разсказываютъ, — все о нихъ, каждая о своемъ, каждая — раба страсти, приковавшей ее къ одному повелителю и трепещущей за свою хрупкую съ нимъ связь. Вошла Епистимія въ пріютъ здоровымъ, прекраснымъ человкомъ, — вышла искалченная тломъ, вывихнутая, исковерканная въ чувств, съ отравленнымъ, изгрязненнымъ умомъ… Какіе пріемы и средства она узнала! какіе совты и правила она приняла!

— Ты дура, — внушала ей нмка-акушерка, — если ты, простой двушка, имешь любовникъ благородный господинъ, то ты долженъ сохранять интересъ…

— Не хочу я отъ него интереса, — угрюмо твердитъ Епистимія, темня синими глазами, — люблю его и все… Былъ бы онъ ко мн по прежнему хорошъ, a интереса отъ него не жду… Не интересанка.

Нмка затягивается толстою папиросою, которую сама свертла своими желтыми пальцами, и хладнокровно повторяетъ:

— Ты дура. Я тебя учу не на тотъ интересъ. Если хочешь, чтобы онъ тебя любилъ, ты долженъ быть для него интересной, чтобы онъ не былъ отъ тебя скучный, — да! Что ты красивый, — думаешь, это все? Я старый и некрасивый, но, когда хочу, отбиваю любовники на двушки, красивыя, какъ ты. Потому что он не знаютъ интересовать мужчину, a я знаю интересовать. Ты думаешь: благородный господинъ — мужикъ? извозчикъ? артельщикъ? Благородный господинъ иметъ разные примры, его надо забавлять…

И узнала тутъ Епистимія о такихъ вещахъ, возможность которыхъ никакъ не вмщалась въ ея провинціальную, честную голову.

— Этого быть не можетъ, — защищалась она, — это вы нарочно шутите надо мною, потому что я глупая…

Но нмка принесла ей фотографическія карточки, секретныя книжки…

Выйдя изъ пріюта, Епистимія, конечно, нашла Симеона уже съ другой женщиной. Но, видно, права была нмка, и помогла Епистиміи подлая пріютская наука. Опять вошла Епистимія въ милость y повелителя своего.

— Да ты — совсмъ другой человкъ стала! — говорилъ Симеонъ, — съ тобою презабавно… Откуда что взялось?

— Москва научитъ, — отвчала Епистимія, блаженствуя отъ ласковыхъ словъ любимаго человка, но еле слыша ихъ сквозь мрачный стыдъ униженій, которымъ она подвергалась.

— Молодецъ-двка, что взялась за умъ… Вотъ — если-бы ты еще ревновать разучилась… Глупая! пойми! Вдь ни жениться на теб, ни жизнь съ тобою навсегда связать я не могу… Что же тратить на ревность короткіе дни, которые намъ осталось быть вмст? Чортъ возьми, проведемъ время въ радости… Бери примръ съ меня: разв я тебя ревную?

И дйствительно, не ревновалъ. Настолько, что однажды, нахваставъ товарищу, будто его Епистимія никакой француженк не уступитъ, — когда тотъ выразилъ сомнніе, предложилъ ему убдиться на дл, привелъ его къ Епистиміи въ номеръ, a самъ ушелъ. Товарищъ едва убжалъ отъ разъяренной Епистиміи, которая исцарапала ему лицо и избила его его же палкой. Онъ, конечно, сдлалъ Симеону страшную сцену, a тотъ ругательски изругалъ Епистимію и опять пришлось ей услышать отъ него напоминаніе, что — «чего ломаешься? не изъ большихъ ты графинь!».

И опять напрягаются злобою сухощавые кулаки въ темнот ночной, опять одиноко шепчутъ воспаленныя увядшія губы:

— Выплатишь ты мн графиню эту, другъ милый! За вс позоры мои я съ тебя до капельки получу.

На родин дла Сарай-Бермятовыхъ шли все хуже и хуже. Денегъ изъ дома Симеонъ получалъ мало, a жить хотлъ свтски, хорошо. Чтобы поддерживать свое существованіе съ честью, завелъ карточные вечера. Для Епистиміи это было хорошее веселое время, потому что на вечерахъ Симеона она чай разливала и вообще была за хозяйку. Играли больше своимъ студенческимъ кружкомъ и нельзя сказать, чтобы нечестно, хотя богатенькимъ простачкамъ задавалось почему то особенное несчастье, и чистка шла изрядная. Играющая молодежь полюбила Епистимію, многіе приходили гораздо больше изъ расположенія къ ней, чмъ къ Симеону… Однажды Симеонъ среди игры вызвалъ Епистимію въ корридоръ.

— Въ пухъ продулся, — угрюмо сказалъ онъ, — надо отыграться, a нечмъ… Между тмъ, Вендль сегодня набить деньгами… Если-бы только сто рублей, я бы его раздлъ… У тебя нтъ?

— Нту, Симеонъ Викторовичъ, откуда же? И двадцати пяти не наберу… Да и тхь дома нтъ, лежать на книжк…

— Эхъ!

Посмотрлъ онъ на нее, скрипнулъ зубомъ, и едва ли не впервые дернулась y него тогда правая щека.

— Спроси y Морковникова, — мрачно сказалъ онъ, — онъ богатый… и что-то слишкомъ умильно на тебя смотритъ… Попроси, дастъ…