Замок щелкнул. Фонарь включился без проблем. Хорошее начало. Осмотревшись, я поняла, что не так уж здесь и плохо. Крыша цела, сухо, стены не продуваются, а, значит, если чем-нибудь коня укрыть… вытерев насухо… О… Старая попона висела, забытая когда-то давно, на перекладине, наша бы уже сгнила, а эти вещи… Сена, конечно, нет и в помине, но это было бы уж очень хорошо, аж противно…

Не зная чем бы просушить промокшего и продрогшего коня, я стащила с себя плед, и осторожно прикоснулась к шкуре, вздрагивавшей под моей рукой. Бедное животное не шелохнулось ни разу, пока я вытирала его.

Оставив, наконец, коня, я побежала в дом. На кухню… К печке…

Здесь Дава раскочегарила печь так, что я попала словно в баню. Ворох сухой теплой одежды сразу полетел в меня. Гномица меня вертела из стороны в сторону, помогая, видя, что замерзшие руки плохо слушаются меня. Влив в меня какое-то пойло, обжегшее мне все горло, она на минуту остановилась, и я смогла сказать.

— Надо отнести на конюшню… Овса нет… Хоть хлеба… Как эльф?

— Овса нет? Да, есть овес! Филимон отнесет, на то он и домовой гном!!! А эльф… выкарабкается… Нож я вытащила, плохой нож — отравленный, — покачала она головой. — Но вовремя ты его заметила… Вытащим. — Заверила она, для верности опять кивнув головой. — Ты сиди здесь, тебе пропотеть нужно, если что надо, говори, принесу!

Я сидела, на лавке перед столом, замотанная в теплые шали, как капуста.

Прихлебывая горячее питье, я придумывала какие-то объяснения, кто мог напасть на посланника небесных эльфов, но у меня ничего не получалось. Здесь, вдали от границы, это, конечно, не просто нападение.

— А что, Дава, есть такие в Золотом Устье, кто сочувствует темным? — спросила я.

Этот вопрос возник у меня впервые, раньше казалось все однозначным, не могут же живые создания сами себе желать мрака. А сейчас, другого ничего на ум не приходило.

Дава крутилась возле плиты, готовя какое-то снадобье, приговаривая над горшочком, который она доставала лишь для колдовских целей.

— Ну-у, — неопределенно протянула она, — Есть, конечно, раньше же темные жили вместе со всеми… Многие роды имеют корни как со светлой, так и с темной стороны… А бессмертия хочется всем, и… темная магия дает к тому же о-очень большую власть… — гномица нехотя цедила слова. — Но очень немногие, захотят себя обнаружить, свою темную сущность… У нас это наказывается…

— Наказывается?! — я как будто заново открывала этот мир, казавшийся мне сказочным, а в нем оказывается не все так просто…

— Еще как…!!! Забытый остров! Слышала про такой? — Дава резко повернулась ко мне и уставилась колючим взглядом, пронизывая насквозь.

Я кивнула.

— Слышала!!! Это надо видеть! Я там… целый год…! Там все кривое, постоянно в движении, земля под ногами, воздух, все перемещается, и нет сил двигаться самому, магия не действует…

— Ты! Но почему, Дава?! Почему, ты? — ошарашенно проговорила я.

Она отвернулась от меня, через некоторое время тихо сказала:

— Есть случаи, когда нет дела до запретов, ты должен сделать то, что должен… Горакс… Он узнал, что мой сын оказался в Мрасе, на границе его взяли в плен… он обещал его вытащить!!! Давно это было, я так и не увидела сына, а Гораксу я рассказала про пещеру Трувора, он бы и сам про нее узнал…! Но нет, меня бросили на Забытый Остров и вытащили полуживую только через год!

Я молчала. Дава, сидя на краешке стола, тихо всхлипывала.

Подойдя к ней, я обняла ее за плечи, и так мы и стояли с ней, пока в кухню не вошел Филимон.

4

— Ну, что за погодка!!! — он принялся стаскивать промокшие сапоги, куртку.

Оставив все это посреди кухни, он пошел к печке, оставляя мокрые следы от носков. Дава, молча, следила за ним.

Лужа от таявшего снега с сапог медленно растекалась по полу. Филимон с большой кружкой остывшего чая бухнулся на стул и, взглянув на нас, бесцеремонно поинтересовался:

— Чего плачем?

Я взглянула на старую Даву искоса, да, та была близка к точке кипения. Молча взяв нахального гнома на руки, подцепив его капающие сапоги, я быстро вышла их кухни. Филимон швыркал чай прямо у меня на руках.

— Иди спать… не лезь к Даве, — не успела я ему это сказать, как Дава сама вышла из кухни.

В ее руках была большая кружка, дымящаяся паром. Она устало на нас взглянула и стала подниматься по лестнице.

— Дава, давай-ка это питье, я сама ему отнесу, а вы идите спать…