Крейн посмотрел на Бишоп.

— Доктор Бишоп, вы могли бы проверить анализы крови еще раз, на предмет обнаружения яда или наркотиков?

— Хорошо, — ответила женщина.

— Пожалуйста, попросите медперсонал взять образцы волос у каждого пациента, который обращался в медпункт за последние две недели. А впредь, пожалуй, надо брать анализ крови и мочи у всех новых пациентов, даже если они обращаются по поводу занозы. Давайте, кстати, проведем всестороннее обследование — электрокардиограммы, эхокардиограммы, электроэнцефалограммы, все анализы.

— Я вам уже говорила, что у нас на станции нет электроэнцефалографа, — заметила Бишоп.

— А мы можем его получить?

Она пожала плечами.

— Со временем.

— Тогда, пожалуйста, подайте заявку. Мне бы не хотелось что-нибудь упустить. И кстати, пусть лаборанты проверят все ранние истории болезни. Если это вспышка какого-то инфекционного заболевания, мы могли бы выделить самый первый случай. — Крейн встал. — Пожалуй, пойду поговорю с диетологами, посмотрю, что у них там за специальное питание. Давайте встретимся утром, обсудим, что удалось выяснить.

У двери он остановился.

— Кстати, я вот еще о чем хотел спросить вас. Кто такой мистер Флайт?

Бишоп и Корбетт переглянулись.

— Мистер Флайт? — переспросила Бишоп.

— Старичок грек в рабочем комбинезоне. Вскоре после того, как я приехал, он явился ко мне в каюту без приглашения. Странный человек, ему, кажется, нравится говорить загадками. Какая у него должность?

Возникла пауза.

— Извините, доктор Крейн, — сказал Корбетт. — Я с ним незнаком.

— Нет? — Крейн повернулся к Бишоп. — Невысокого роста, жилистый, с большой копной седых волос. Сказал мне, что занимается крайне секретной работой.

— Я знаю на станции всех, — ответила Бишоп. — И никто под ваше описание не подходит. Самому старому сотруднику пятьдесят два года.

— Что? — воскликнул Крейн. — Но это же невозможно! Я видел старика собственными глазами!

Бишоп обратилась к своему компьютеру, набрала недлинную команду, глянула на крохотный экран. И подняла взгляд.

— Доктор Крейн, я уверена: на станции нет человека по имени Флайт.

Роберт Луазо отошел от кухонной плиты, снял с головы поварской колпак и вытер потное лицо висевшим у него на поясе полотенцем. На камбузе холодно, а он мокрый как мышь. И ведь смена началась всего полчаса назад. Кажется, день будет длинный. Очень длинный.

Он глянул на стенные часы — половина четвертого. Волна обедающих схлынула, посудомойки вымыли кастрюли и сковородки, и в кухне было тихо. Но тихо — понятие относительное: он давно знал, что камбуз на военном корабле — это совсем не то, что кухня на твердой земле. Тут не существует четких расписаний приема пищи, люди приходят и уходят, когда захотят. А уж на станции, где работа идет в три смены, нет ничего необычного, если кто-то попросит подать завтрак в восемь часов вечера или обед в два часа ночи.

Луазо еще раз вытер лицо и отпустил конец полотенца. Кажется, в последнее время он постоянно потеет, и не только на камбузе. И это еще не все; он заметил, что у него начали дрожать руки, а сердце теперь бьется немного быстрее, чем всегда. А потом, он все время чувствует усталость, но когда ложится, то не может уснуть. Он не мог бы сказать, когда это началось, но одно было понятно: медленно, но верно ему становится все хуже.

Эл Таннер, главный кондитер, прошел мимо, насвистывая «Вечером волшебным». Кондитерский мешок висел у него на плече, словно свежезабитый гусь. Таннер перестал свистеть и крикнул:

— Привет, Уазу.

— Уазо, — тихо поправил его Луазо.

Хочется надеяться, что на серьезной кухне персонал знает, как хотя бы произносить французские имена. Может, они все просто его дразнят? На самом деле только Рено, шеф-повар, правильно называет его по имени, но он редко снисходит до того, чтобы обращаться к людям по именам, предпочитая подозвать человека движением указательного пальца.

Луазо, вздохнув, повернулся к плите. Времени на праздные мечтания нет. Сейчас надо готовить соус бешамель — огромное количество. На обед шеф Рено задумал подать турнедо с подливками Морне и котлетт д'анье экосез, а оба блюда делаются на основе соуса бешамель. Конечно, Луазо может приготовить бешамель, даже не просыпаясь. Но ему пришлось пройти суровую школу, чтобы понять: приготовление пищи — все равно что марафон: ты замедляешь ход, а другие бегут с той же скоростью, и если ты промедлил, догнать потом невозможно.

«Потушить лук, добавить обжаренной муки…» Луазо топтался по своему пятачку на кухне и чувствовал, как все быстрее бьется сердце и все короче становится дыхание. Конечно, может быть, он заболевает. Тем не менее он подумал, что есть и другое объяснение тому, что у него постоянно потеют руки, а ночью тревога не дает уснуть. Одно дело работать на авианосце — огромные, как пещеры, отсеки, бесконечные гулкие коридоры. А тут все по-другому. Во время долгого подготовительного периода, бесконечных собеседований он как-то ни разу не задумался, каково это — жить на «Глубоководном шторме»? Зарплату предлагали фантастическую, а мысль о том, что будешь участвовать в засекреченном проекте, где используются самые передовые технологии, туманила голову. Он на флоте уже пять лет, работал на адмиральских камбузах; ну какая разница — работать под водой, а не над водой, как обычно?