— Доедим птичку, и уходим через заднюю дверь, — сказал Жуч.

Но тут мужчина за соседним столиком, сидевший до этого, уронив лицо в ладони, поднял голову и сказал:

— Я слышал ваш разговор, чужеземцы. Об этой истории говорят в городе, но правда о ней должна умереть вместе с вами.

— Тебе-то что за печаль? — спросил Самоха.

— Это красивая история, — задумчиво сказал человек, и зевнул, открыв беззубый рот. Вообще вид его говорил о крайней бедности, в которой он пребывал, достаточно было взглянуть на лохмотья, заменяющие ему рубаху, сквозь которые просвечивало тощее тело. А взглянув на его лицо, можно было безошибочно определить причину этой нищеты. Да и сейчас человек был изрядно пьян, но речь его лилась гладко.

— Ну, не очень-то она красивая, эта история, — возразил Жуч.

— Да тебе-то откуда знать? — искренне удивился незнакомец.

— А тебе?

— Я, чужеземец, сказитель, если тебе знакомо такое слово. Спроси любого в этом городе, кто такой Захариус Ботало, и тебе ответят, что мои песни поют от Мсты до самого моря.

— В первый раз слышу, — сказал Жуч. — Но, ладно, чего ты хочешь?

— Во-первых, вина.

— Это не трудно. Что еще?

— Когда слышишь красивую историю, то песня рождается сама собой, как дите зачатое в любви…

— Допустим, — осторожно сказал Жуч, протягивая сказителю полную чашу.

Захариус принял чашу и сделал большой глоток.

— Я слушал ваш разговор и сочинял песню. Но у меня есть несколько вопросов, не хочется обманывать людей.

Жуч недоуменно посмотрел на Самоху. Самоха пожал плечами. Литиций тихонько, чтоб не обидеть несчастного, смеялся, прикрыв лицо ладонями.

— Спрашивай.

— Сколько дней вы были в пути?

— Пять. Или четыре.

— Хорошо. Капитан корабля, на котором вы плыли. Он пил вино?

— Пил.

— Кто был рядом с Хатом Хурренитом, когда он погиб?

— Гвардейцы хурренитского короля, его земляки. Они тоже погибли.

— Благодарю. Это все, что я хотел знать, — Захариус допил чашу и перевернув ее, принялся пощелкивать по донышку ногтями двух пальцев.

Звук получился на удивление звонкий. Посетителям таверны, похоже, были хорошо знакомы чудачества нищего сказителя, потому что разговоры за столами смолкли.

Голос у Захариуса оказался, хоть и сипловатый, но сильный, и мелодию он выводил чисто.

— Хат Хурренит заблудился в пути, — пел Захариус. — Потерял дорогу, солнце ему заменяло лицо прекрасной принцессы. Потерял дорогу Хат Хурренит… Даже дверь в таверну свою он не сможет теперь найти. Нет могилы у Хата Хурренита.

Песня получилась довольно длинная, но запоминалась легко. Вероломство прекрасной принцессы, отважный, ослепленный любовью рыцарь, река, ни начала ни конца которой никто не знает, всего было в меру.

Под конец многие стали подпевать Захариусу, а иные притоптывали в такт. Закончив петь, Захариус поднялся.

— Хорошая песня, — сказал Самоха.

— Все ли в ней правда? — спросил Захариус.

— Не знаю, — ответил Самоха, — но лжи в ней точно нет.

— Спасибо, чужеземец, — поблагодарил сказитель. — Легкой тебе смерти.

— Ну, тебе за твою песню тоже не поздоровится, — сказал Жуч.

— Лучше уж так. Прощайте.

Офицер, сидевший у двери и только что отбивавший ритм кулаком по столу, указал на сказителя:

— Взять его!

Солдаты повскакивали, опрокидывая лавки. Литиций схватил Захариуса за ветхий рукав и толкнул в сторону кухни:

— Туда!

— Что тебе сделал этот человек? — крикнул офицеру Самоха.

— Этих взять тоже.

Через минуту половина солдат лежала на полу, а офицер растерянно утирал кровь с разбитого эфесом лица. Однако новые солдаты ручьем вливались в дверь таверны.

— Уходим, — сказал Самоха.

Жуч опрокинул на нападавших стол и граничары вместе с Литицием бросились прочь, распугав на кухне поварят, они пробежали коротким коридором и открыли заднюю дверь. В лицо им ударил свет факелов, тут их уже ждали.

Бежавший первым Литиций споткнулся о труп Захариуса Ботало, лежащий у порога, шутки кончились. Количество врагов из-за бьющего в глаза света было определить трудно, но в этом не было нужды.

Граничары врубились в их строй, отбивая удары алебард. Рубка длилась минуту, и солдаты побежали. Несколько раз офицер, бывший у них за старшего, останавливал их, пытаясь бросить в атаку. Но солдаты вновь обращались в бегство, а офицера Литиций проткнул в конце концов своим тесаком. Граничары гнали солдат перед собой между домами, факелы погасли, но впереди забрезжил свет, и все вдруг оказались на главной ярко освещенной улице Отиля. Солдаты прыснули в разные стороны, а их место заняли стоящие плечом к плечу, закрывшись большими прямоугольными щитами, воины, закованные в сталь. Они прижали граничар к стене, увитой плющом.