Шрифт:
– Где песец, Серпокрылыч? Это слово «Серпокрылыч», такое ласковое и тревожное, разбередило сердце дошкольника.
– Ты зачем отвязал песца? И действительно, зачем? Ну зачем отвязал он песца?
– Подразнить хотел.
– Кого?
– Тебя.
О Орион! Да что же это на свете делается? Уж и подразнить нельзя симпатичного тебе человека!
– Где песец, Серпокрылыч?
– Дяденька отнял.
Taken: , 1
СЕРВЕЛАТ
Впилась-впиявилась веревка в шею, натянулась струной, придушила. Померк белый свет в глазах Наполеона.
– Шевелись, шевелись, собачка, – торопил человек в полушубке, тянул изо всех сил за веревку к лесу, к оврагу, тому самому, из которого выливается на небо Млечный Путь – молочная дорога.
Наполеон пробовал упираться, но веревка так схватила за горло, что ноги подкосились. Он еле поднялся и, спотыкаясь, поспешил к оврагу, куда тянула веревка. То рысью, то галопом бежал человек, а то тормозил, как бы делая вид, что он просто с собачкой прогуливается. Страшная палка, окованная полосовой сталью, тяжело лежала на его плече, а на спине подскакивал зеленый сундучок, бренькали в нем блесны, крючки и коробочки.
Ковылкинский овраг глубоко разрезал землю. Склоны его сплошь заросли глухой бузиной, одичавшей малиной, завалены были истлевшим хворостом, который вяло трещал под ногами.
У бузинных кустов веревка ослабла. Наполеон ткнулся в бурелом, пытаясь спрятаться.
– Сейчас-сейчас, – сказал полушубок. – Сейчас все будет в порядке. Я тебе колбаски дам.
Он резко дернул веревку, поволок недопеска вниз по склону.
На дне оврага чернел в снегу старый колодец. Бревна, из которых сложен был его сруб, давно сгнили, обросли грибами, похожими на оранжевые копыта.
– У фуфу! – вздохнул наконец полушубок, захлестнул Наполеонову веревку за скобу, вколоченную в бревна. – Ну вот и все путем. Сейчас будем колбаску есть. Хорошая колбаска, ну прямо сервелат.
Он открыл сундучок и вынул из него газетный сверток.
– На-ка, – сказал он и бросил Наполеону колесико колбасы с напухшим на нем маслом и крошками хлеба, а сам принялся жевать бутерброд. Белый его нос выглядывал из-под шапки и внимательно шевелился, как бы следя и за Наполеоном, и за поеданием бутерброда.
Недопесок тяжело дышал. Очень болела шея, нарезанная веревкой.
Он лег в снег, закрыл глаза.
– Ешь колбаску. Будь культурным зверьком. Все, кто нас увидит, так и подумают: культурный человек кормит свою собачку. Никто не догадается, что и человек-то я не очень культурный, а собачка – не собачка вовсе, а Наполеон!
Тут засмеялся человек, и действительно некультурно как-то засмеялся. От смеха вылетели из-под носа хлебные крошки.
– То-то бабы в автобусе болтают: Наполеон, мол, сбежал. Редкий зверек, мех золотой, государственного значения. А он, глядь, Наполеон, – вот он, в овражке сидит. Ху-ху! Сейчас мы поиграем в игру. Ты будешь Наполеон, а я Кутузов. И зовут меня как раз дядя Миша.
Он дожевал бутерброд, поднял с земли палку, окованную полосовой сталью.
– А то жена говорит, – толковал он Наполеону, – ну чего ты зря на рыбалку ездишь, только деньги переводишь! Вот я и привезу ей рыбку на воротник. Скажу: баба, ну что ты все ругаешься? Вот тебе окунек. Государственный окунек. Наполеон Третий! Видишь эту палочку? – спросил дядя Миша. – Это, Наполеоша, рыбацкая пешня, которой лед колют.
Тут он подпрыгнул и взмахнул рыбацкой пешней, Наполеон отскочил в сторону, спрятался за сруб колодца. Дядя Миша опустил пешню.
– У фуфу! – вздохнул он. – Не могу, Наполеоша. Какой я все-таки не очень хороший человек. Зверька хочу погубить из-за глупой бабы. Ну зачем ей воротник с такою рожей? Лучше уж воротник продать, а на деньги сервелат покупать…
Дядя Миша поднял пешню над головой.
– Что наша жизнь? – сказал он, подходя к Наполеону. – Сервелат!
Taken: , 1
«ВСЁ ПУТЁМ»
Исподлобья, из-под круглых бровей глядел недопесок на скачущего и бормочущего дядю Мишу. Трудно сказать, понимал он или не понимал, что задумал дядя Миша, но только больше Наполеон не прятался, а просто стоял и снизу вверх глядел на человека. Почему-то Наполеон успокоился, в глазах его мелькнуло действительно что-то императорское. Он глядел на дядю Мишу снизу вверх, но в то же время и сверху вниз. Да он уж и не видел человека – бескрайнее снежное поле лежало перед ним.
– Не могу, – сказал дядя Миша. – Какой я все-таки слабовольный человек. Ничего не достигну в жизни.
Он подошел к колодцу и заглянул в затхлую глубину.
– Все путем! – крикнул он, успокаивая сам себя. Крик его ухнул вниз, провалился, завяз где-то, и эхо не вылетело обратно. – Все путем, все путем… В руках у меня ценный зверек. И никто ничего не узнает. У фуфу…
Дядя Миша потел, в душе его происходила тяжелая борьба, и неизвестно, в какую сторону склонилась бы чаша весов, если б стеклянно и неожиданно не прозвенел вдруг голос: