В ответ Саладин вынул из ножен свою саблю — узкую и легкую, длинную, плавно изогнутую. Ее изгиб начинался во второй трети клинка. У эфеса на черненом металле видны были арабские буквы. Сухая ладонь султана удобно лежала на рукояти, и, подняв оружие перед глазами, Саладин посмотрел на него с подлинной любовью.

— Этот шамшир служит моему господину уже многие годы, — перевел толмач.

— Это несерьезное оружие. Мужской руке пристало что-нибудь более весомое, — отозвался Ричард, перехватывая в руке свой нормандский клинок. — Подобной шимшей у нас бы женщины баловались, — и покосился на Серпиану — единственную «европейскую» женщину на этом пиру.

Девушка улыбнулась. Должно быть, она вспоминала свой кончар, который был длиннее сабли сирийского султана на две-три ладони и, наверное, немного тяжелее.

— Мой господин говорит, что мужской руке пристало то оружие, которым мужчина может добыть славу, — передал переводчик ответ Саладина.

— Клянусь Животворящим Крестом, прекрасный ответ. Но прямые мечи куда лучше сабель, это понятно сразу. — Ричард оглянулся, нашел взглядом Дика и приказал: — Лэнс сюда. Мой или чей-нибудь еще. Неси, живо!

Молодой рыцарь сходил за окованной металлом рыцарской пикой, оставленной у входа в шатер, — его величество государь Английский не намеревался с кем-нибудь сражаться на пиру, но в гости для представительности прихватил с собой все свои доспехи и оружие. Это снаряжение за ним везли пятеро оруженосцев. Когда Уэбо показал Плантагенету принесенную пику, тот сделал повелительный жест в сторону султана.

— Покажи-ка нашему гостеприимному хозяину! — прозвучало это немного насмешливо, но лишь оттого, что Ричард предвкушал, как сейчас посрамит сарацина, носящего на поясе неприлично хлипкое оружие, и устрашит его людей.

Молодой рыцарь поднес рыцарский лэнс к низенькому креслу Саладина. Султан легко поднялся со своего места, осмотрел пику, а потом с любопытством взвесил на руке. Рука у него была сухой, жесткой от мозолей и очень уверенной.

Дик забрал у него лэнс, перехватил так, чтоб всем было видно, и подставил своему королю. Плантагенет взялся за меч поудобней, размахнулся — и рубанул.

Наконечник копья с грохотом упал в блюдо с цыплятами. Окованное железом древко было срезано наискосок.

— A-aъe!.. Han!.. Vive le roi! [21] — воскликнули франки. Кто-то зааплодировал.

Сарацины переглянулись.

Саладин, величаво огладив бороду, покивал головой и что-то сказал.

— Мой господин говорит, что подобный удар сделал бы честь любому воину, — объяснил переводчик.

— Да уж, оружие твоего господина на такое не способно, — самодовольно бросил Ричард, поднадув губы.

— Мой господин говорит, что каждое оружие способно творить чудеса.

Султан запустил пальцы за кушак и вытянул тонкий шелковый платок. Он вскинул платок над головой, чтоб все могли видеть, держа за уголок, взмахнул им — и полоснул саблей по квадратику нежной материи. Шелк всплеснул в воздухе, раздался негромкий треск, и Саладин продемонстрировал всем присутствующим надрезанный лоскут.

Кое-кто из франков охнул. Рассечь клинком тонкую материю, если ее не натягивают с двух концов, тяжелыми и плохо заточенными франкскими мечами было невозможно. Рыцарские клинки затачивались небрежно, в бою при необходимости воин мог схватиться за лезвие рукой в кольчужной или даже кожаной перчатке, не опасаясь порезаться, даже если подставлял свое оружие под прямой удар сверху. Дик краем глаза заметил, как поежился Роберт Бретейль. У молодого графа было живое воображение, должно быть, он представил себе, как такое вот острое оружие, как султанская сабля, проникает в щель между бармой и воротником кольчуги.

Ричард пошел багровыми пятнами. Он бросил Дику и Эдмеру Монтгомери отрывистый приказ, и оба рыцаря принесли ему пяток сарацинских круглых щитов, которые, как почти все прочее оружие, были сложены у входа. Король Английский сам уложил их один на другой, встал поустойчивей, несколько раз крутанул меч над головой — и с размаху опустил его на щиты.

Окованные металлом круги распались, и в шатре воцарилась необычайная тишина.

— Au diable! Sapristi! [22] — отчетливо произнес Малек Адель, сын султана, который, как оказалось, знал французский достаточно, чтоб на нем ругаться.

Мусульмане смущенно переглянулись, в глазах некоторых затаился настоящий ужас. Дик взглянул на короля Англии — он сиял демонической радостью. С мечом в опущенной руке, с темными искрами в глазах, ликующий, как Аттила на поле, усеянном бездыханными телами, он вызывал страх одним своим видом. Смутился даже Филипп Август.

А Саладин неожиданно для всех рассмеялся.

— Мой господин предлагает вам, о властитель далекой страны, сделать то же самое с вашей подушкой, — почтительно перевел толмач.