— Мой дорогой! — воскликнул Менедем. — Я же не сказал, что мы уже мертвецы.

Он повернулся к Соклею.

— Верно?

Соклею хотелось только одного — спать. Но если бы он в этом признался, то выглядел бы менее мужественным, чем Менедем, а он не хотел, чтобы Клейтелий так о нем подумал.

И, что еще важнее, Соклей не хотел, чтобы о нем так подумал двоюродный брат — тогда его насмешкам не было бы конца.

— Надо надеяться, что мы не мертвецы! — сказал Соклей — сам он в глубине души надеялся лишь на то, что его голос звучит достаточно искренне, чтобы убедить собеседников.

Должно быть, ему это удалось, потому что родосский проксен снисходительно засмеялся и проговорил:

— Веселитесь, мальчики. Когда мне было столько же лет, сколько и вам, я тоже был сам не свой до женщин.

Он вздохнул; на него подействовало вино, хоть и хорошо разбавленное.

— К сожалению, теперь у меня уже не встает так часто, как раньше.

— Употребляй лук, — посоветовал Менедем. — И яйца.

— Мидий и мясо краба, — добавил Соклей.

— Я уже все перепробовал. — Клейтелий пожал плечами, чтобы показать, что все эти средства излечения его «господина» не дали никакого эффекта.

— Перец и крапивное семя, — предложил Соклей.

Проксен призадумался.

— Это стоит попробовать. Ведь эти средства согревают рот и живот, так почему бы им не согреть и моего шалуна? — Он назвал член общеизвестным прозвищем.

Посмотрев на Соклея и Менедема, Клейтелий сказал:

— Крапивное семя легко достать, но вот перец привозят издалека. Нет ли его на борту вашего акатоса, а?

— Хотел бы я, чтобы он у нас был. — Соклей взглянул на Менедема. — Перец, бальзам и прочие редкости привозят с Востока. Мы должны об этом подумать. Конечно, не в нынешний навигационный сезон, — поспешно добавил он, — а в следующий.

Его двоюродный брат засмеялся.

— Значит, ты не хочешь отплыть в Сидон или Библ завтра утром? Даже представить себе не могу — почему.

— Мы отправимся в Афины, — твердо проговорил Соклей. — Если, конечно, когда-нибудь найдем плотника.

Он встал и заявил:

— А сейчас я отправляюсь в постель.

Клейтелий проводил Менедема и Соклея до гостевых комнат.

— Спокойной ночи, — сказал он и загасил факелы, горевшие во дворе у фонтана, а один унес с собой.

Сразу стало темно, и Соклею пришлось нащупывать задвижку.

К его облегчению, в комнате горела лампа. Рабыня проксена в ожидании лежала на кровати.

— Радуйся, — сказала она, зевая. — Ты так долго был в андроне, что я чуть не уснула.

Соклею не хотелось извиняться перед рабыней, но не хотелось и ссориться с ней.

Пытаясь избежать того и другого, он спросил:

— Как настроение, Фестилис?

— Я уже сказала — мне хочется спать, — ответила та, но добавила: — Приятно, что ты вспомнил мое имя. — И улыбнулась.

Улыбка эта, вероятно, была всего лишь торгашеским ходом, однако все равно это было приятней хмурого лица.

— Вряд ли я тебя забуду, — сказал он.

Он помнил всех женщин, с которыми делил постель. Соклей вообще помнил много всякого-разного, но Фестилис необязательно было об этом знать.

Ее улыбка стала мягче.

— Как ты мило разговариваешь. Никто никогда не говорил мне раньше таких вещей. Большинство мужчин говорят лишь: «Разденься и нагнись», и никто из них никогда не спрашивает, как меня зовут, не говоря уж о том, чтобы запомнить мое имя.

При свете лампы на ее глазах внезапно сверкнули слезы.

— Не плачь, — сказал Соклей.

— Я даже не думала, что может быть так больно от чьей-то доброты, — пробормотала она и зарылась лицом в покрывало на постели.

Соклей услышал приглушенный всхлип и повторил:

— Не плачь.

Он опустился на кровать рядом с рабыней и неуклюже погладил ее по волосам. И все-таки продолжал гадать — не были ли ее слезы умышленными, чтобы выманить у него один-два лишних обола. Любой, имевший дело с рабами, гадал бы об этом. А еще Соклей очень хорошо знал, как рабы относятся к свободным людям.

Фестилис снова всхлипнула и сделала вид, что отталкивает юношу.

— Вот видишь, до чего ты меня довел, — сказала рабыня, будто это он был виноват в том, что она расплакалась. Хотя, может, в какой-то степени он и впрямь был виноват.

— Если хочешь вернуться в женские комнаты — ничего страшного, — проговорил Соклей.

Хоть бы она и правда ушла! Он устал, а рабыня все равно будет здесь и завтра. И Соклей тоже никуда не денется, потому что неизвестно, когда корабельный плотник сможет заняться «Афродитой». Или когда Менедем настолько пресытится сидением на берегу, что заставит нескольких моряков самих залатать торговую галеру, чтобы она смогла хотя бы дотянуть до другого, не столь переполненного полиса.