Клейтелий выжидательно взглянул на Менедема.

Мысль о Ксенофане, переправившемся через Стикс, дала толчок вдохновению Менедема, и он процитировал слова Харона, перевозчика душ умерших, из «Лягушек» Аристофана:

— Кому в места блаженного успокоения?

Менедем и сам был на мысе Тенар в прошлом году. В нынешние времена из ничтожного места, о котором не стоило и говорить, мыс этот превратился в центр поселения наемников.

Менедем продолжал цитировать «Лягушек», нелепый спор Диониса с хором квакающих созданий.

Клейтелий от души рассмеялся.

— Это хорошая вещь, — сказал он, салютуя своей чашей Менедему, а может, и Дионису. — Ква-ква.

Проксен снова засмеялся, потом взглянул на Соклея.

— А ты что приготовил для нас, почтеннейший?

Менедем гадал, уж не прочтет ли его двоюродный брат лекцию, как частенько делал, — например, о некоем Лисандре из Спарты, который, очевидно, был важной персоной сто лет тому назад. Но у Соклея на уме было другое.

— Я? — переспросил он. — Я собираюсь рассказать о грифонах.

И он довольно подробно изложил все, что знал: о сторожащих золото грифонах севера и одноглазых аримаспах, которые, как считалось, расхищали их запасы; о том, как художники-эллины по заказу скифов изображали грифонов («Он чаще прислушивался к россказням Телефа, чем я думал», — промелькнуло в голове Менедема), и о том, как же эти самые грифоны выглядели, если и впрямь были такими тварями ужасными, какими их описывают. Однако при всем том Соклей и словом не обмолвился, что на «Афродите» среди прочего имеется череп грифона.

Кое-что из этих рассказов Менедем слышал и раньше, но он никогда не слышал столько сведений о грифонах сразу — и это невольно впечатлило его. Когда Соклей толковал о том, что его интересовало, слушать его было весьма увлекательно.

Клейтелия он, несомненно, заинтересовал.

— Браво! — воскликнул родосский проксен. — Но вот интересно, как ты можешь рассказывать об этих зверях, словно только на днях видел одного из них, если они, по твоим же собственным словам, выдумка?

— Неужели я рассказывал именно так?

По мнению Менедема, Соклей ответил слишком вкрадчиво, а оттого неубедительно. Но Клейтелий, который уже порядком выпил, не был склонен к критике. Он только кивнул, чтобы показать — да, родосец рассказывал именно так.

Соклей слегка улыбнулся загадочной улыбкой.

— Говорят, Гомер был слеп. Он никогда не видел того, о чем пел, но заставил видеть это всех остальных, и люди видят это до сих пор.

— За последнее время ты уже дважды удостаиваешь поэта похвалы, — сказал Менедем. — К чему бы это?

Соклей показал двоюродному брату язык, высунув его как можно дальше. При этом оба юноши засмеялись.

Засмеялся и Клейтелий, хотя и не понял, что имел в виду Менедем. Он выпил достаточно и доказал это, обратившись к Соклею:

— У тебя есть дар все объяснять. Ты ведь умеешь писать? Такой умный парень наверняка должен знать грамоту.

Соклей не отрицал своего умения, и родосский проксен продолжил:

— Ты должен записать то, что только что рассказал, чтобы сохранить для потомства.

— Может, однажды и запишу, — ответил Соклей. — Я уже думал об этом.

— И правильно делал. — Клейтелий отпил из чаши большой глоток. — Ну, чем займемся дальше?

— Если ты приготовил девушек, ожидающих нас в наших комнатах, я был бы не прочь прямо сейчас туда отправиться, — ответил Менедем.

— Приготовил, — засмеялся проксен. — Хорошо вам, ребята. Вы двое можете трахаться с ними до одурения, но если я возьму рабыню к себе в постель, жена будет до бесконечности меня этим попрекать. Пойдемте.

Он взял со стола лампу.

— Я отведу вас.

Войдя в комнату, Менедем кивнул рабыне, ожидающей его в постели.

— Радуйся, Эвноя.

— Радуйся, — ответила она. — Нам так и не дали заняться этим утром.

Она, без сомнения, подразумевала: «Тебе не дали заплатить мне утром».

Менедем кивнул, подумав, что, родись Эвноя мужчиной, она давно уже была бы на мысе Тенар. В ней было много качеств, присущих наемнику.

— Птолемей и впрямь хотел вас видеть? — спросила она.