Спускаясь с лестницы, Марья Степановна столкнулась с жиличкой, которая с мужем вышла из квартиры.

— Вы, верно, тоже слышите плач? — спросила она.

— Да, мы идем позвать дворника. Надо осмотреть.

— Зачем нам дворник? Мы справимся, и одни, — басом ответил жилец.

Они вчетвером спустились на двор. Была темная, морозная ночь. Дул сильный ветер и пронизывал до костей. Этот-то ужасный ветер и доносил глухой детский плач. Теперь всем стало ясно, что прерывающийся плач несется из сарая, стоявшего поодаль от жилых строений. В этом сарае Марья Степановна держала раньше корову.

— Дайте-ка мне, хозяйка, фонарь. Я пойду вперед, — сказал жилец.

— Слышите… стонет… Идите скорее, — дрожащим голосом прошептала Марья Степановна.

Жилец поспешно открыл сарай, задвинутый засовом. В дальнем темном углу кто-то вскрикнул и умолк.

— Ужасно! Ребенок один в углу. Не шевелится… — проговорил жилец, даже отступив на мгновение.

То, что представилось вошедшим, было действительно так ужасно, что волосы, как говорится, становились дыбом. В углу сарая сидел маленький ребенок. Какие-то жалкие лохмотья едва прикрывали его худенькое тело. Он весь посинел, скорчился, дрожал.

Обе женщины с воплями бросились к нему. Дрожащими руками Марья Степановна подняла ребенка… Он собрал последние силы, весь затрепетал и закричал осиплым голосом:

— Ой, не буду!.. Не бей!.. Не бей!..

Его болезненный, за душу хватающий стон заставил всех вздрогнуть.

— Ах, Боже! Это… это что-то зверское! Несчастный крошка. Не бойся, миленький. Мы не обидим тебя… Смотрите, как он избит…

— Ну, злодеи!.. Барышня, да ведь это, кажись, мальчонка нового дворника…

— Да что ж это с ним сделали, душегубы! — говорила Лизавета, укутывая ребенка в свой платок.

Марья Степановна слова не могла вымолвить; она дрожала, как в лихорадке, слезы так и капали из ее глаз…

— Надо нести малютку скорее в квартиру… Пожалуй, я возьму хоть к себе, — сказала жиличка.

— Нет, я возьму его к нам, у вас своих детей много, — едва выговорила Марья Степановна.

— Хорошо бы его помыть… напоить теплым, смазать хоть салом его тело. Несчастный крошка! Я сейчас принесу ему белья от моих детей, — говорила жиличка.

— Несите его скорее… А вы, бабушка, позовите ко мне дворника, — обратился жилец к Лизавете.

Дворник явился на зов, видимо испуганный, с заспанной противной физиономией. Его маленькие хитрые глаза едва виднелись, нос был огромный, и во всем лице было что-то зверское, лисье, отталкивающее.

— Чей ребенок был тут заперт? — строго спросил жилец.

— Вы не беспокойтесь, господин. Ему ведь ничего не сделается. Такой дрянной мальчишка, непослушный, грубиян.

— Я тебя спрашиваю, чей это ребенок? — еще строже повторил жилец.

— Наш. То есть не наш, а приемыш… Сродственник жены… Скверный мальчишка!

— Мы с тобою, любезный, завтра поговорим в полиции.

— Вы это напрасно, господин, вмешиваетесь не и свое дело. Мы, значит, ему добра желали… Ему ничего худого не делали, — дерзко заметил дворник.

— Молчать, изверг! Вон! — громовым голосом крикнул жилец.

Звуки этого грозного голоса отдались повсюду, как раскаты грома.

Дворник поспешил убраться.

Между тем Марья Степановна, бережно прижав к себе ребенка, поднялась по лестнице. Нагнавшая ее Лизавета позвонила у дверей.

— Кто там? — послышался за дверью боязливый окрик.

— Отворите, Дашета, скорее! Пожалуйста, скорее… — торопила Марья Степановна.

— Это вы, Машета? Ничего не случилось? Вы живы с Лизой? — раздался за дверью тревожный вопрос.

— Мы, мы… Отворяйте поскорее!

— Вы одни? Кто так кричал на дворе? — продолжались за дверью допросы.

— Отворяйте, барышня! Ах, да отворяйте же, Дашета… Мы продрогли! — в один голос крикнули и хозяйка и прислуга.

Дарья Степановна боязливо открыла дверь, сначала крепко держала ее и выглянула в щелку. Лизавета с силою рванула дверь и пропустила Марью Степановну с ношей.

— Что это? Кого вы несете? — испуганно спросила Дарья Степановна.

— Ребенка… — шепотом сообщила Лизавета.

— Какого ребенка? Откуда? Зачем?

— Подождите, Дашета… Я вам все расскажу… Это такой ужас!.. Вы ничего подобного представить себе не могли… Лизаветушка, ставь скорее самовар!

Марья Степановна пронесла ребенка в кухню… Лизавета уступила ему свою кровать. Мальчик так жалобно стонал, что на него нельзя было смотреть без слез. Он был худ, как скелет, весь в синяках и в грязи, волосы его были всклокочены и спутаны, как войлок.