— Ты здорово придумал! Ну, конечно, и как я сразу не сообразил! Расскажу об этом мессеру Анджело, как только допью вино.

— Ну, нет, — внезапно остановил Феликс. — Нет. Скажешь ему завтра. Я забыл, матушка вернулась из Лувена Мне было велено сказать тебе, чтобы ты немедленно шел домой.

Служанка, не убиравшая руку с плеча Клааса, уже спросила, что он будет пить, и он, скорее всего, ответил ей. Она и Клаас улыбались друг другу.

Не оборачиваясь, Клаас произнес:

— Ты забыл мне сказать.

— Не забыл, — возразил Феликс. — Я только что сказал тебе. И лучше поторопись, она в скверном расположении духа.

— А можно сперва выпить первую кружку пива? — просительно протянул Клаас. — Или хоть пол-первой кружки.

— Немедленно! — рявкнул Феликс. — Она платит тебе.

Хор голосов раздался в защиту Клааса Феликс остался непреклонен. Нахмурившись, он огляделся по сторонам.

— Он мой слуга.

На это никто возразить не мог. Клаас поднялся и двинулся прочь, столь похоже изображая кислую физиономию Хеннинка после большого проигрыша в кости, что они все заулюлюкали ему вслед.

Снаружи он выпрямился. Улыбка еще недолго держалась на губах, затем постепенно растаяла. Ровным шагом он направился по улицам, которые вели назад, к красильне, где его ожидала вдова.

Выйдя из таверны, Клаас сразу пожалел, что поутру сегодня не надел свой тяжелый шерстяной плащ. Было холодно. Холоднее, чем в Альпах, из-за влажности. Он заметил это лишь сейчас вчера не было времени, когда он бегал, разнося депеши.

Ему и прежде случалось уезжать надолго. Каждые пару месяцев из Брюгге они отправлялись в Лувен, после чего на несколько недель не было иных забот, кроме как убедить Феликса отвлечься от охоты, от псарен, от выпивки, и начать наконец посещать лекции. Юлиус, разумеется, приходил ему на помощь.

Порой их обоих ждал успех, порой они и сами так уставали от бремени ответственности, что затевали очередную выходку, обходившуюся им всем очень дорого. Ну, теперь-то Юлиус с Асторре, и, возможно, там ему гораздо лучше. А сам Клаас вернулся в Брюгге спустя три месяца По времени этот отъезд ничем не отличался от всех прочих. Все должно бы выглядеть по-прежнему.

Не так давно прошел сильный снегопад. Снег еще лежал в тени на ступенях, ведущих в подвалы, громоздился вдоль улиц, словно груды грязного белья. Там, где еще струилась река, лед намерзал вдоль илистых берегов, словно кружевной воротник. Там же, где вода уже застыла, ледяное поле посередине было взломано, вновь и вновь, чтобы дать проход баржам Стук молотков мастеровых, занятых дроблением льда, слышался весь день напролет.

По краям каналов вода была темной и жидкой от тепла домов, и кошки охотились вдоль нее, ожидая, пока на поверхность за глотком воздуха выглянет полусонная рыба, и там же, как каждую зиму, виднелась детская одежонка на шестах, воткнутых в берег, промерзшая и застывшая.

Беднякам непросто было одевать своих малышей, но к этим вещам никто не прикоснется: по крайней мере, до тех пор пока не отыщутся родители утонувшего ребенка, и не узнают его имя. Разумеется, порой это был младенец, и тогда на шесте не оставалось никакой одежды.

Он миновал Журавля, нынче поутру стоявшего в бездействии, и хотя мастеровые признали его, несмотря на синий дублет, он лишь весело помахал им рукой и прошел мимо. Не годится заставлять демуазель ждать. Ворота, ведущие к дому, оказались открыты, но какие бы товары ни привезла с собой вдова из Лувена, все было уже разобрано и убрано прочь. Во дворе Клаас завидел людей, с которыми болтал накануне, но сегодня они на него даже не обернулись. Удивительно, но они вообще ни на что не обращали внимания.

То же самое и в доме. На другом конце коридора он заметил повара вдовы. Он тут же заторопилась прочь. Дурной знак. Не появился даже Хеннинк, чтобы сказать Клаасу, куда ему явиться.

Здравый смысл подсказывал, что она не примет его в своей гостиной, как это сделал ее сын. Буря, что бы ни послужило ее причиной, должна была разразиться в кабинете. Он подошел к двери и, не услышав ни звука, осторожно постучал.

— Демуазель!

Одного слова было достаточно, чтобы она его узнала.

— Войди, — донесся голос Латери Феликса.

И здесь также было достаточно единственного слова.

Он взглянул на засов в своей руке, задвинул его, точно пружину катапульты, и вошел внутрь. Она сидела за столом; лицо, подобно голосу, было ледяным и застывшим. Рядом сидел мужчина.

Он усмехнулся.

— Возможно, ты сделаешь вид, будто не знаешь, кто я такой?

Это приходило ему в голову, но он тут же прогнал эту мысль. Не было никаких сомнений, кто перед ним, хотя они никогда и не встречались лицом к лицу. Мужчина чуть за пятьдесят, такой крупный и тучный, что с трудом помещался на стуле. Плащ, подбитый куньим мехом, ниспадал до самого пола Многочисленные подбородки утопали в слоях муслина и меха на мощных плечах. Шляпа, похожая на двойное тележное колесо, была обмотана тканью и снизу на тулье несла украшенный эмалью и самоцветами герб. Тот же герб украшал и цепь на плечах. Крупное розовощекое лицо; маленький рот; блестящие глаза.