Низенький, бюрократического вида шарфюрер СС включил карманный фонарик и делал какие-то пометки в черном блокноте. Справа и слева от него сидели дюжие эсэсовцы с автоматами. На Вилле он и не глядел. На рукаве шарфюрера виднелась эмблема гестапо.

– Есть еще вопросы, господин обер-лейтенант?

Вилле счел за благо воздержаться от вопросов, пробормотал что-то смягчающее насчет чувства ответственности, заботы о батальоне и прочая и прочая.

Он не договорил, с радостью увидев подъезжавшего Муле. Рудат вытянулся перед Вилле по стойке «смирно» и доложился.

– Отлично, Рудат, - сказал Вилле.
– Погодите минуточку. Я только что получил приказ о передислокации.

Муле грубо выругался и развернул мотоцикл. Луч света от мотоциклетной фары скользнул по лицам эсэсовцев в автомобиле.

«Быть не может!
– подумал Рудат.
– Я просто-напросто в стельку пьян. Таких лиц тысячи». В шарфюрере он узнал человека из подвала и отчетливо понимал, что ошибка исключена. Человека, который был тогда в никелевых очках. В темноте Рудат искал его глаза. И заметил, как один из сопровождающих навел на него, Рудата, автомат.

– Где-то я вас видел, - опять послышался из машины сипловатый голос.
– Кажется, мы с вами уже сталкивались.
– Фонарик осветил лицо Рудата, белые пятна вокруг ожоговых пузырей.

– Нет, - возразил Рудат, - я ни разу не имел дела с гестапо.

– Ни разу?
– Человек задумчиво посмотрел Рудату в глаза. Потом погасил фонарик. Вилле облегченно вздохнул.

– Порядок, - сказал обертруппфюрер.
– Через тридцать минут батальон должен быть готов к маршу, господин обер-лейтенант. Выступайте прямо на Хабровку. Вот здесь, - он показал по карте.
– Радиосвязь установите уже из Хабровки, так требует безопасность.

– А кто мне гарантирует, что дорога не заминирована?
– спросил Вилле.

– Мы, - ответил обертруппфюрер.
– Мы поедем впереди, чтобы вас, чего доброго, не напугали.
– Он заржал, хлопнул обер-лейтенанта по плечу и уже на ходу вскочил на подножку машины. [70]

Рудат глядел им вслед. Слышал брань Вилле, но не понимал слов. Парализованную щеку дергало, во рту все пересохло и склеилось.

– Слушаюсь, господин обер-лейтенант, - зачем-то сказал он.

Вилле посадил его в вездеход, распорядился на батальонном КП насчет передислокации и велел отвезти себя на квартиру.

– Что этому гестаповцу от вас понадобилось?
– спросил Вилле, когда они с Рудатом остались наедине.

– Понятия не имею. Наверно, пошутить решил.

Оба замолчали.

– Вы меня тревожите, Рудат, - начал Вилле совсем другим тоном.
– Честное слово. Скажите на милость, ну почему столько народу вас ненавидит? Цимер, Муле… или хотя бы давешний гестаповец. История с иконами, история с девчонками. Почему вас ненавидят? Мне бы хотелось услышать ответ.

– Не знаю, господин обер-лейтенант. Унтер-офицер Цимер знаком мне еще по казарме. Меня никогда не любили.

– Почему? Хотите, я вам скажу? Потому что вы, Рудат, человек неглупый и не скрываете этого. Умные люди всегда одиноки, Рудат. Очень одиноки. Поверьте, я могу об этом судить.

Он пристально смотрел Рудату в глаза. В его писклявом, как у кастрата, голосе звучали новые нотки, он словно пытался скрыть сильное волнение. «Ни дать ни взять отставной актер, - подумал Рудат.
– Старая изолгавшаяся комедиантка». Вилле положил свою узкую ладонь ему на плечо и продолжал:

– Я хочу помочь вам, Рудат, ибо понимаю вас и чувствую, что и вы меня понимаете, чисто по-человечески. Вы не из середнячков, вы чужды обычности, чужды психологии толпы. У меня есть для вас сюрприз, вы будете довольны.

Он убрал руку с плеча Рудата, провел его в поповскую комнату и принялся рассуждать о мистерии искусства, которая есть не что иное, как открытая рана, о мифе страдания, первооснове всякой культуры. Показал Рудату лик Христа, блаженно кровоточащий из пятнадцати ран, и резиновые баллоны с высохшей краской. Разложил на аналое иконы с изображением пяти великомучеников, а под ними - пять объявлений о розыске партизанских вожаков, достав их из планшета. Физиогномические сопоставления. Говорил о бунте души против массовой цивилизации и болтовни насчет прогресса, о крестовом походе сокровенной искренности и о том, что Гитлер всего-навсего орудие мировой идеи. Рудат долго смотрел на фотографию человека в никелевых очках, потом сказал:

– Я должен идти. У меня вещи в Короленко.

– Вас отвезут. Надеюсь, мы вскоре сумеем продолжить нашу беседу в спокойной обстановке и поговорим основательнее.

– Охотно, господин обер-лейтенант, - ответил Рудат и подумал: «Мне только этого гомика не хватало».

Вилле изумился, застав в своей комнате Муле. Тот уплетал из банки селедку в желе и, по-видимому, уже давно подслушивал их разговор, не делая поползновений доложить о своем возвращении. На физиономии у него сияла добродушная ухмылка, ибо приехал он от Цимера, которому продал историю с пуховиками. Он, Муле, не намерен позволять всяким там извращенцам путать себе карты.