И, хотя я понимал это, хотя уже начинал ненавидеть то, чем я стал, пока был с Билли Кроу, я был по-прежнему увлечен им, по-прежнему хотел стать частью его жизни. Рядом с ним я чувствовал себя ничтожным и невидимым, он отрицал существование всего вокруг, он заставлял меня стремиться обладать им.

Сэм был совсем другим. С ним я чувствовал, что могу делать всё, что угодно. Я хотел поделиться с ним всем, что я знал, хотел рассказывать ему, путешествовать с ним. Рядом с Сэмом я думал о своих возможностях, рядом с Билли — о своей ограниченности. Но теперь, внимая этому монологу оскорбленной любви, я знал, что чувствую себя счастливым оттого, что нахожусь рядом с Билли. Знал, что если бы меня заставили выбирать, я предпочел бы Билли Сэму, и ненавидел себя за это.

— Но это не был совсем уж потерянный вечер, — сказал Билли.

— Вот как?

Он вручил мне письмо.

— Приходи позже. Сейчас мне надо поработать.

— Ладно.

И я оставил его в святилище рептилий.

— Надеюсь, в воскресенье ты будешь дома? — поинтересовался Стивен.

— В воскресенье?

— Придут твои родители. Лучше бы ты остался на обед. По крайней мере, мне будет с кем поговорить. Всякий раз, когда они приходят, твоя мать меня совершенно игнорирует. Она редкая сука.

— Ну не такая уж она плохая. Видал я и похуже.

— Где ж это, интересно знать?

— У нее была непростая жизнь. И потом не так-то легко растить детей в уверенности, что они тебя ненавидят.

— Ты стал таким добреньким, Доминик Нил. Даже удивительно, как ты можешь терпеть таких бессовестных ублюдков, как мы.

Сарказм мешался в его голосе с подступающей яростью. Иногда, ловя на себе взгляд Стивена, я замечал особое чувство. Отвращение.

— Послушай, Стивен. Если ты хочешь что-то сказать, лучше уж скажи прямо. Хочешь, чтобы я уехал? Ты этого хочешь? Не хочешь, чтобы я здесь оставался?

— Я не хочу… — он остановился, вдохнул глубоко. — Ох, забудь. Не знаю, что на меня иногда находит. Всё это вместе: дом, ребенок, Анна, работа, всё вместе. И всякий раз, когда я иду в пивную, там сидит Барри… ох, я не знаю. Просто не знаю. Ты пойми меня правильно. Я люблю твою сестру. Просто есть вещи, которые ты не знаешь, те самые скелеты в шкафу из пословицы. А иногда это просто как призраки. Призраки. Господи Иисусе! Да твоя сестра — это вся моя жизнь. И я люблю ее. Не обращай на меня внимания, Дом. Это будет лучше всего. Как и все остальные. Никто не принимает всерьез то, что я говорю. И ты тоже так делай.

— Да все к тебе серьезно относятся, Стив. Я уверен, ты всё выдумываешь.

— Ничего я не выдумываю, мистер студент. Знаешь, сколько мне было лет, когда я пошел работать в банк? Шестнадцать. Ебаных шестнадцать лет! Я был на два года тебя младше. И вот я там работаю уже восемь сраных лет. Сам не могу поверить. Что я сделал? Ничего. Когда тебе будет столько же, сколько мне, будешь чувствовать себя свежим, как огурчик. И выглядеть так же, скорее всего. У тебя всё только будет начинаться. А ты посмотри на меня. Я чувствую себя стариком. Слушай, я пью чай на работе и говорю и веду себя так же, как сорокалетние. И они относятся ко мне так же. И так же отношусь к себе. А я хочу, чтобы ко мне относились по-другому. Наверстать потерянные годы.

Мы стояли молча. Казалось, он сейчас заплачет, и интуиция подсказывала мне, что пора уходить. Так было бы лучше для него. Но ноги мои словно приросли к полу, и я жадно смотрел на бессмысленное выражение лица Стивена, на то, как его губы пытаются что-то произнести.

— Пойдем куда-нибудь, — предложил я.

— Куда?

— Танцевать. В кино. Сделаем что-нибудь. Пойдем со мной и с Сэмом. Это мой друг, он тебе понравится.

— Да. Классная идея.

— Может быть, вечером в понедельник? Отпразднуем. Переживем этот обед в воскресенье, вот и будет повод отпраздновать.

— В понедельник тяжело. Неделя только начинается. Ну, знаешь, как это. Надо рано вставать и всё такое.

— Но ты же все равно никогда раньше полуночи домой не возвращаешься.

— О, да, верно. Ну тогда действительно давай в понедельник.

Он улыбнулся мне, пошел было вниз, но задержался, сжал руками мое лицо и подтянул к губам.

— Что это ты затеял, маленький Доминик? — прошептал он. — Чем ты занимаешься?

Отпустил меня и рассмеялся.

— Так в понедельник.

Я пошел к себе, закрыл дверь.

Но это была не моя комната. Я оказался в круглой тюремной камере. Белые стены, всюду горят свечи. Прямо передо мной небольшое окно. За ним — залитый лунный светом снег. Миллионы звезд на небе отражались в сверкающем снегу. Я был прикован в центре комнаты.

Я был обнажен. Всё мое тело было украшено сотнями сияющих драгоценных камней. Словно из каждой поры выступила рубиновая капля крови и кристаллом застыла на коже, как голодное насекомое. Я чувствовал себя скованным и защищенным роскошной броней. Ногти на руках были выкрашены золотом, на ногах — серебром, сапфиры и жемчуг сияли на лбу и щеках, а волосы были покрыты золотой фольгой и блестками. Анус болел и распух от пригоршни сапфиров, а мочки ушей оттянули изумруды. Каждый дюйм моего тела был украшен сверкающим камнем, и я стоял там, прикованный и неподвижный, глядя на мерцающий пейзаж за квадратным окном.