Славик пригубил вино. Неплохо, очень неплохо – вкус настоящего винограда, смоляной оттенок, не кислое и не приторно-сладкое. Бутерброд? Нет, это слово осталось давным-давно в будущем…

Четвертина ржанки толщиной в два пальца. Помол крупный, с отрубями. Пахнущее дымком мелко рубленное мясо с салом, головками чеснока и непонятными травками. Невероятно вкусно.

– Оценил? – довольно спросил Иван. – Уставшим выглядишь. Давай-ка заваливайся спать, надолго. Акклиматизацию лучше всего переживать во сне. Я сейчас поеду по делам, разбужу вечером – сходим в монастырь августинцев, там кормят от души. Дверь запри на засов, я покричу, когда вернусь.

– Куда собрался? Ты ведь тоже устал!

– Нет. Мне тут комфортно. Хочется драйва. Прокачусь на лошадке в Ситэ и на правый берег, надо увидеть кой-кого из старых знакомых. В отеле Сен-Дени ты под защитой монастыря, никто и пальцем тронуть не посмеет. Ничего не бойся, ложись и спи.

Славик послушался. Сбросил кожаный колет и штаны, оставшись только в короткой нижней рубахе и брэ, залез на постель-гигант, укрылся пушистым одеялом и моментально вырубился. Путь в Париж образца октября 1307 года был не то чтобы трудным, но долгим и заковыристым.

Жан де Партене велел конюху оседлать не фландрийца, а лошадь, принадлежащую обители – «прокат» гужевого транспорта в отеле Сен-Дени входил в изобретенный задолго до ХХI века список услуг по схеме «всё включено», недаром августинцы установили безбожно высокую плату за постой. На один турский ливр многодетная семья может благополучно жить полгода, а святоши дерут по ливру с человека за четыре седмицы – обитель недаром процветает…

Время близилось к полудню. На набережной от Нельской башни до моста Сен-Мишель было оживленно – полно лодок и барж, доставивших товары с севера, из Руана и Гавра, надо успеть до ледостава, зимы в последние годы холодные, река замерзает.

Всадник выехал в Ситэ, оставил за спиной мост Нотр-Дам, более похожий на плотно застроенную улицу – традиция возводить дома по краям мостов изживется еще очень нескоро, – свернул направо к Гревской площади. Без всяких эмоций оценил трех поклеванных воронами висельников, болтавшихся на перекладине, и направился в сторону квартала Марэ, над которым господствовала приземистая башня – Старый Тампль.

Впрочем, мессира де Партене городская резиденция Ордена Храма пока не интересовала – путь лежал к церкви Святого Иоанна, Saint-Jean-en-Gr'eve, стоявшей рядом с владением тамплиеров.

Лошадку оставил у коновязи – не уведут, этот район охраняется великолепно, неподалеку дворец Турнель, принадлежащий королевской семье. Да и поостережется парижское ворье орудовать под носом у братьев-доминиканцев; в храме и прилегающих строениях обосновался не кто-нибудь, а Sanctum Officium – Священная инквизиция и апостольская нунциатура.

– Я хотел бы увидеть брата Герарда Кларенского, – со всем возможным почтением обратился дворянин к монаху в черно-белом орденском облачении. – Надеюсь, он все еще трудится здесь, в славу Господа нашего?..

– Трудится, – легко согласился доминиканец. – Вы, сударь, по какому делу?

– Брат Герард будет рад меня видеть, – уклончиво ответил Партене.

– Хорошо, – монах подал знак причетнику. – Отведи господина в скрипторий.

Поднялись по узкой лестнице в библиотечный зал, прошли далее, через сводчатую галерею. Ого, охрана здесь составлена из сержантов-храмовников, насмешка какая. Но кому еще оберегать папское представительство, кроме «воинства божьего»? Оружие, впрочем, у гостя не отобрали – никому и в голову не придет, что благородный человек осмелится покуситься на благочестивых братьев.

– Здесь, – шепнул причетник, указав взглядом на тяжелую деревянную дверь. – Вас подождать, мессир?

– Благодарю, я найду выход.

Помещение просторное, с естественным освещением – солнечные лучи льются через узкие окна-бойницы, забранные простенькими витражами с растительным узором. По стенам – огромные книжные шкапы и стойки для тубусов, в которых хранятся пергаментные свитки. Камина нет, обычная жаровня. Стол, заваленный документами.

– Что вам угодно? – не поднимая взгляда от рукописи, спросил плотный розовощекий человек с выбритой тонзурой. Говорит по-латыни.

– Угодно осведомиться, каково кнутобойничаете, ваше преподобие.

Никак не скажешь, что добродушный с виду толстячок, всем обликом напоминающий летописного брата Горанфло – любителя поименовать утку рыбой и хлебнуть доброго бургундского, – является одним из лучших следователей инквизиции в Иль-де-Франс и Нормандии. Герард Кларенский делал стремительную карьеру в нунциатуре, ходили разговоры о его скором переводе в реймсский епископат, а то и в Рим, но флегматичный доминиканец отказывался от столь высокой чести, смиренно продолжая работу в Париже.