Десять.

После этого удара Мыш закричал уже в голос, не сдерживаясь, страшно и надрывно. Поднял на миг залитое слезами лицо, и тут же уронил его обратно.

И больше не издал ни звука. Одиннадцатый и двенадцатый удар сопровождались жуткой тишиной, резавшей слух почище криков. Один из экзекуторов неуверенно повернул голову к педоному, но тот махнул рукой.

– Продолжать. Слизняк потерял сознание, но это неважно. Приговор должен быть исполнен.

Бесчувственное тело безропотно приняло последние три удара. Ирен Клеобул сделал знак, и двое мальчишек подошли к «печке», чтобы освободить ее для следующей жертвы. Осторожно, не касаясь изрубленной алыми полосами спины, они сдвинули Еврипила на край скамьи. Один из «волчат» поднял голову, оторопело посмотрел на ирена, не смея заговорить в присутствии педонома. Клеобул понял, резво подскочил, протянул руку и пощупал шею лежащего без движения мальчишки.

– Следующий! – раздраженно бросил Пакид. – Какого беса вы возитесь? В чем дело?

– Он умер, господин педоном, – в ровном голосе Клеобула что-то скрежетнуло.

– Ну и что? – румянец, покрывавший щеки педонома, пошел пятнами. – Дохляки в лакедемонском войске без надобности. Раньше таких в младенчестве бросали в Эврот, а сейчас, смотри-ка, еще и в агелу берут. Я сказал – следующий! Биант!

Клеобул, поспешно опустив нехорошо блеснувшие глаза, резким жестом приказал подчиненным положить мертвого «волчонка» на один их десяти холстяных прямоугольников. К экзекуционной скамье вышел Биант. Его лицо утратило выражение тупости, сменившись серой маской едва сдерживаемого отчаяния. Медленно стянув одежду, крепыш упал на «печку», закусил зубами сжатый кулак.

В повисшей над всеми тремя эномотиями гробовой тишине взвизгнули бичи.

Критий чувствовал себя так, как будто его ударили веслом по голове – в глазах плыло, звуки доходили до слуха какими-то искаженными обрывками. Мыш, бедный Мыш! Да как же это? Критий не мог поверить, что та окровавленная, страшно неподвижная фигура, застывшая на грязно-белом «саване», и есть Еврипил, его товарищ с самых «птенцов», подвижный, смышленый, вечно веселый… «НЕ-Е-ЕТ!!!» – пронзительно выла одна половина сознания. Она готова была дать телу приказ броситься на педонома и рвать его на куски, грызть зубами, выдавить эти выпуклые глаза пальцами… Но другая, парализованная привычкой к повиновению, удерживала мальчишку на месте.

Критий бросил взгляд на Ореста. Командир стоял с окаменевшим лицом, но в глазах его была смерть. Приговор для педонома Пакида. Без всяких слов Критий понял, что если командиру удастся выкарабкаться после предстоящей порки, начальнику агелы не жить. Впрочем, надежды на то, что юный Эврипонтид выживет, не было никакой. История с Еврипидом показала, чего стоят пятнадцать ударов бичом, а уж тридцать… Нет, командиру конец. И всем им. По крайней мере, тем четверым, что участвовали в пресловутом набеге на Персику.

Слабость, поселившаяся в ногах Крития, снова поползла выше, растворив позвоночник и затеяв какие-то нехорошие игры в кишках.

Меж тем Биант стойко держался. Бичи впивались в его тело, хлопали, рассекая кожу, словно ветхую материю, но «волчонок» молчал, закусив указательный палец правой руки. Но после десятого удара, когда твердое жало кнута обрушилось на уже вспухший от предыдущего удара рубец, парнишка не выдержал. Из его горла вырвался крик, заглушенный прикушенной до крови рукой. «Волчонок» даже сделал судорожную попытку подняться с «печки», но один из экзекуторов свободной рукой схватил его за голову и бросил обратно. Видимо, боль была настолько непереносимой, что Биант, что называется, «поплыл». Последние четыре удара крепыш перенес со странными горловыми стонами. Критий вспомнил, что точно такие же звуки издавала бродячая кошка, которой мальчишки однажды ради смеха вспороли живот.

После пятнадцатого удара «волчата», опять по команде ирена Клеобула, стащили Бианта и поволокли к линии «саванов». Крепыш был жив, но совершенно парализован болью. Из его раскрытого рта розовым червяком стекала стеклянная струйка слюны. Критий вздрогнул. Следующий – он? Страх добрался до прямой кишки, и мальчишке пришлось изо всех сил сжать мышцы сфинктера, чтобы не обделаться на виду всего лоха.

– Орест Эврипонтид! – провозгласил педоном. – Мне надоело, сопляк, что ты все время грозно зыркаешь своими глупыми глазенками. Необходимо, клянусь щитом Агамемнона, остудить твой пыл. Приступайте!

Небрежно скинув одежду прямо на землю, младший Эврипонтид послал взгляд Критию, криво усмехнулся, затем улегся на испачканную красным скамью. «Прощай, командир. Теперь встретимся только в подземном царстве», – подумал сын Эпименида.

Суке-судьбе, повелевающей миром, было угодно, чтобы он оказался прав.

Снова запели визгливую песнь гибкие черные змеи в руках неутомимых экзекуторов. На этот раз мерзавцы в колпаках старались изо всех сил, натужно крякая при каждом ударе. Они хотели заставить Ореста закричать, чтобы доставить удовольствие педоному. Орест, разумеется, молчал. Критий не сомневался, что он так и примет смерть – не разомкнув губ. Упорство мужчин рода Эврипонтидов было общеизвестно.

Хлысты плотоядно чмокали, раздирая плоть, вгрызаясь в мускулистую, смуглую спину. Летели кровавые брызги и куски кожи. Критий снова начал считать.

Восемь ударов, десять. Орест молчал. Экзекуторы старались.

Критий увидел, как неловкий – или преднамеренный? – удар разорвал декадарху шею под ухом. Командир вздрогнул. Вязкая, темная кровь закапала на скамью.

Двенадцатый удар. Тринадцатый.

Глаза Ореста закрыты. Губы сжаты в жесткую прямую линию, челюсть напряжена, лоб пересекли продольные морщины… Мышцы на руках вздулись так, будто вот-вот лопнут.