Это только злые люди да разные старушки, прилипшие, как поганки, к завалинкам, мучают Алевтину: «Ах ты бедненькая! Сиротиночка несчастненькая при живом отце! Опять Прокоп-от напился, буянил небось дома…» — и так далее, словно Алевтину жалеют. Хуже нет таких разговоров. Алевтина от них всегда в лес убегала, от таких утешителей. Здесь и находил ее часто Володя.

Сидит, бывало, Алевтина где-нибудь за деревней на речном обрыве, пристроится на корточках, натянув подол на колени, и смотрит в воду быструю, в темный омут, жуя травинку… Глаза большие, заплаканные… Подойдет Володя тихонько, сядет рядом и молчит, только сорвет, как Алевтина, травинку и тоже жует ее, глядя в воду…

Один раз странный очень случай был. Никто про этот случай не знает, кроме Володи с Алевтиной, и не узнает никто никогда! Володе иногда даже кажется, что этого вовсе и не было — что это ему только приснилось… А случай был вот какой удивительный.

В школе один раз на переменке, когда все выбежали на улицу и стали играть в снежки и Володя играл, подбежала к нему вдруг запыхавшаяся Алевтина — красная, растрепанная, растерянная какая-то, схватила Володю крепко за руку и, глядя ему прямо и близко в глаза своими горячими черными зрачками, быстро прошептала: «Один только ты во всей деревне человек, Володечка! Один только ты человек!» — быстро поцеловала его почему-то в висок, в волосы, наверное от стеснения, и умчалась, оставив Володю стоять с раскрытым ртом, из которого вырывался морозный дух, — обалделого, со снежком в руке.

Володя еще долго стоял с этим снежком, который он должен был в кого-то запустить — он уже забыл, в кого, — долго стоял; вокруг бегали, кричали, смеялись, а Володя все стоял, как во сне, ничего не соображая. Было это после одной из крупных Прокоповых пьянок, о чем вся деревня лясы точила…

…Преследуемый этими мыслями, дошел наконец Володя до заранее намеченного места. Высокое это было место на обрывистом берегу над рекой. Когда подходил, показалось в сумерках, что сидит посреди полянки на самом обрыве Алевтина… Володя даже вздрогнул. Но нет: откуда она могла здесь взяться? Конечно, это был корень! Полувысохший корень березы, похожий на согнутую девичью спину с копной волос на голове, — на верхушке корня еще кудрявилась листва. Володя опустился возле этого корня на траву. Ноги гудели от долгой ходьбы. Он скинул с плеча звякнувший о землю мешок. Высокое здесь было место, сухое. Река шумела глубоко внизу, в темных берегах, отсвечивая последним рассеянным светом скрывшегося солнца, потому что уже август и дело к осени. Уже смутно угадывалась по вечерам рыбья игра на поверхности воды. Но ловить Володя не стал — поздно, устал он очень от ходьбы, гудят ноги, спать хочется.

Даже есть Володя не стал. Отойдя в сторону, в кусты, подвесил на черной елочке мешок, натаскал в сумерках хворосту на открытое место, приладил сверху здоровое сухое полено, разжег костер. Пламя заплясало желтыми язычками, затрещало, и вокруг сразу стало темней. Очертания окружающих кустов и деревьев слились с небом. Тепло стало у костра, глаза слипались. Володя еще раз намазался диметилфтолатом, свернулся возле костра калачиком и сразу заснул.

Спал он сначала крепко и долго, согретый и освещенный костром, свернувшись калачиком на пустом бугре под бескрайним небом. Река баюкала его своим бесконечным бормотанием. Деревья и кусты обступили бережно Володю, как маленького спящего лесного своего бога. Это потому, что горел на бугре костер. Если б костер не горел, разбрелись бы кусты и деревья по сторонам. А оттого, что горел костер, объединяя вокруг себя светом темные силуэты, оттого и окружили они все так тесно Володю. Тесно и чутко окружили, плотным кольцом, прислушиваясь к его дыханию. Тихо было вокруг. Осеннее глубокое небо мигало бесконечными звездами: «Тс-с! Не будите Володю!» — «Не будем, не будем, не будем!» — шумела под берегом река. А деревья молчали. И ветер спал.

А потом проснулся Володин мозг, хотя сам Володя продолжал спать — спали Володины руки и ноги, и глаза спали, закрытые веками, и спали пушистые ресницы, спали родинки на левой щеке, только сердце не спало, и легкие, и кровь, которая неслышно шумела, как тысячи маленьких рек, обегая Володино тело с головы до ног, — а потом проснулся мозг, и в нем проснулась пугающая картина: Володя увидел себя в длинном полутемном коридоре — в бесконечном коридоре, заворачивающем куда-то в сторону.

— Где это я? — удивленно прошептал Володя проснувшимися губами, хотя сам спал крепко.

— Как где?! — ответили бесконечные стены, убегавшие вперед и назад. — Как где? Как где? Как где?

— Ну да: где?

— В гостинице! В гостиницетиницетинице…

— Разве это гостиница? Коридор какой-то! А брат Иван где? — не унимался Володя.

Но стены на это ничего не ответили. Бесконечные были эти стены, уходившие вперед и назад и заворачивавшие с обеих сторон куда-то по кругу. Коридор был узкий, Володя стоял в нем сиротливо и одиноко, не зная, куда идти. Ни дверей, ни окон в стенах не было, но свет проливался откуда-то — невидимый, холодный, даже безжизненный.

— И муравьев что-то не видать! — прошептал Володя в траве возле потухающего костра. — Все похвалялись помочь, а когда надо, их и нету…

Он не знал, что лежит возле костра на красивом, свободном, вольном месте, что уже начинается утро — бледнеет восток над рекой, а видел себя в бесконечном узком коридоре гостиницы. Только гостиница эта была без номеров и без людей. Один только бесконечный, заворачивающий по кругу коридор. И Володя пошел по нему — все быстрей и быстрей, а потом побежал: все время по кругу, по бесконечному кругу; долго бежал, как белка, пока у него не закружилась голова, и тогда Володя упал возле гладкой молчащей стены на каменный пол… Поднявшись, он вдруг увидел возле себя дедушку Мартемьяна и чуть не закричал от радости, но сдержался.

— Ищу я тебя тут, — улыбнулся дедушка. — Сам вот чуть не заблудился…

Дедушка стоял маленький, как всегда крепкий.

— Пойдем отсюда, — прошептал Володя. — Хочу домой, на Илыч, не нравится мне тут…

— И мне не нравится! — кивнул дедушка. — Неба не видать! Ни травы, ни деревьев! То ли дело у нас!

— А как мы выйдем-то? — спросил Володя.

— Я тут разных корешков захватил, — сказал дедушка, присаживаясь на корточки на пол. — Вот здеся, в узелочке…

Дедушка развязал и расстелил на каменном полу бабушкин черный платок с красными розами, давно поблекший, выцветший, хорошо знакомый Володе. В платке были еще узелочки, маленькие, серенькие, с разными травами, которые дедушка всегда собирал в тайге — по берегам Илыча, и в чаще, и на солнечных полянках, и на болоте. Дедушка стал в них копаться, развязывая и опять завязывая. Он рылся в них любовно, не спеша. Володя терпеливо смотрел, потому что знал — зря не будет дедушка рыться. Найдет сейчас лекарство в их трудном положении.