А на другое утро косили. С вечера отбили, наладили косы, а чуть рассвело, Иван Полеухнн, заступивший в полночь в караул, разбудил Пречистое Поле, качнув тяжёлый, покрытый холодной мелкой росой язык колокола. Лебедь отозвался сдержанным гулом, осыпая со своих плеч стылые капли. Этого было достаточно, через несколько минут заскрипели калитки, там и сям послышались, хрипловатые спросонья, грубые голоса, хрюкнул где-то внизу, будто в овраге, мотор трактора, затрещал глупым однообразным треском и погодя, натужно преодолев в себе какой-то барьер, заработал успокоение и надежно. Потянулись, со всех сторон заполняя улицу живым говорливым половодьем, мужики с косами. Шли и шли, покачивая крутыми плечами. Много косцов пробудило и снарядило в луга в то утро Пречистое Поле.

А как косили они! Как косили они в то утро! Ах, как косили, боже ты мой! Они косили и плакали. Плакали от обиды, что столько сенокосов прошло, миновав их.

— Дядя, что ты плачешь? Дядя?

Одни из братьев Степаненковых, Карп, косивший самый бугор заливного луга, где трава была такая, что косы не протащить, оглянулся: девочка лет четырех-пяти стояла позади него и смотрела зелеными, прозрачными на солнце глазами из-под льняной, ровно, как трава, подстриженной челки. Карп Степаненков осторожно потрогал тугую, еще вчера вечером смененную матерью вот этой белоголовой девочки повязку, повязка держалась крепко, и сукровица, кажется, больше не сочилась, воткнул в землю косье, присел и подозвал к себе девочку. Та послушно, словно только и ждала того, подошла и повторила свой вопрос, и потрогала мокрые щеки Карпа Степаненкова.

— А плачу вот… Плачу… — только и было ответа. Девочка вздохнула сочувственно, дернула плечами, и только теперь Карп увидел в ее руках небольшой узелок.

— Что это там у тебя? — спросил он.

— Мама прислала, — ответила девочка. — Сказала, отнеси солдатику. И еще она сказала, чтобы ты, дядя, после покоса зашел к нам.

— После покоса? Зачем?

— Она перевяжет твою раненую голову.

Он смотрел в глаза девочки и думало том, какие ж красивые дети пошли у пречистопольцев.

Девочка вздохнула, потрогала пуговицу на его гимнастерке, улыбнулась, что, видимо, означало: я тебя, дядя, не боюсь — и спросила:

— Дядя, ты правда солдат?

— Солдат, миленькая, — кивнул он. — Солдат. Тут все солдаты. Вон и папка твой тоже солдат.

— Папка? Разве он тоже солдат? У него же нет такой одежды, как у тебя. Солдаты должны быть в форме, — наставительно сказала она.

— В форме? Это верно: Но он снял ее.

— Когда?

— Ты тогда еще не родилась. Давно это было. Понимаешь? Служба у него кончилась, он пришел домой и снял свою форму.

Что ж ее дома носить? А моя форма… Разве ж это форма? Была формат..

— И дядя Вася Тоже солдат? — опять спросила девочка, глядя на Василия Прасолёнкова, тоже отдыхавшего неподалеку.

— Да, и он солдат, детка, — ответил Карп.

— И дедушка Ваня тоже, что ли?

— И дедушка Ваня.

— Он же старый! А солдаты должны быть молодыми.

— Это он теперь состарился. А был и молодым Он был очень хорошим солдатом. Ты попроси его когда-нибудь, он тебе расскажет.

— А Митька?

— Митька? Это который?

— А вон, который с вашей Степанчихой дружит. Вот он.

— Митька? Митька тоже, когда вырастет, станет солдатом.

— Да? А разве так бывает, чтобы весь народ солдатом был?

— Бывает. В нашем народе, видишь, так и ведется. Солдат солдата сменяет.

— Как это?

— Одни гибнут, другие поднимаются. Одни старятся, другие растут.

Девочка понимающе кивнула головой. Она больше ничего не спрашивала. Увидела на скошенной травинке какого-то пёстрого жучка и стала разглядывать его и что-то шептать. Видимо, заклинание какое-то.

Карп встал, оглянулся и окликнул брата. Тот подошел, отирая клоком травы косу. «Гляди, Гриш, девочка какая беленькая». Григорий Степаненков воткнул косье рядом, отвел жало в сторону, достал кисет и, протягивая брату аккуратно оторванный клочок газеты, ответил: «Это ж Шуры, племянницы нашей, внучка. Родня».

Сенокосили два дня кряду. Четыре зари без роздыху. Травы напластали пропасть, только суши, не зевай. Выбили и некоей, выволокли беременям и на чистое и растрясли под жарким солнцем. Запарило в пойме и на лесных лугах и в лощинах, запахло сладко и желанно. Первое сено уже остожили, ладно прибрали до зимы, и было уже на что оглядываться пречистопольцам, уходя потемну в село на ночлег.

В один из дней, на несколько часов оставив дела, проводили на кладбище умерших.

Вернувшись с кладбища, Григорий Михалищин вошел в дом, постоял в нем, вслушиваясь в тишину, и вышел, будто услышав в той тишине такое, чего невозможно было выдержать.

В сарае отыскал косу, осмотрел ее, оттер наждаком от рыжего налета ржавчины, отбил полотно, замочил в ручье рассохшееся косье и пошел к мужикам. Не вынесла его истерзанная душа одиночества в доме, разом опустевшем без Павлы, будто осеннее поле, зализанное холодными неприкаянными ветрами и дождями и, казалось, навсегда покинутое людьми.