Шрифт:
Плохо относились к Лермонтову и друзья Барятинского. Так, граф Адлерберг, адъютант цесаревича, как и Барятинский, отзывался о Лермонтове крайне худо. «Я никогда не забуду, — писал Д. Мережковский, — как в восьмидесятые годы, во время моего собственного юношеского увлечения Лермонтовым, отец мой передавал мне отзыв о нем графа Адлерберга, министра двора при Александре II, старика, который был лично знаком с Лермонтовым: „Вы представить себе не можете, какой это был грязный человек!“».
Посмотрим фрагменты «Гошпиталя», юнкерской поэмы, публиковавшейся или отдельными строками, или с сокращениями в разных изданиях.
Фактически полностью поэму Лермонтова помнили только лермонтовские однокашники-юнкера, одним из которых она была передана лермонтовскому музею.
Вот строки о Барятинском:
Однажды, после долгих пренийИ осушив бутылки три,Князь Б., любитель наслаждений,С Лафою стал держать пари.И дальше сцена спасения князя Барятинского другом Лафой.
Ужасней молнии небесной,Быстрее смертоносных стрел,Лафа оставил угол теснойИ на злодея полетел;Дал в зубы, сшиб его — ногою,Ему на горло наступил;— «Где ты, Барятинский, за мною,Кто против нас?»— он возопил.И князь, сидевший за лоханкой,Выходит робкою стопой,И с торжествующей осанкойЛафа ведет его домой.Как шар по лестнице спустилсяНаш… купидон,Ворчал, ругался и бесилсяИ морщась спину щупал он.В финале — общее благополучие, отчего конец «Гошпиталя» напоминает концы добрых народных сказок:
Но в ту же ночь их фактор смелый,Клянясь доставить ящик целый,Пошел Какушкин со двораС пригоршней целой серебра.И по утру смеялись, пилиВнизу, как прежде… а потом?..Потом?! что спрашивать?.. забыли,Как забывают обо всем.Лафа с Марисой разошелся;Князь мужика простил давноИ за разбитое окноС беззубой барыней расчелся,И, от друзей досаду скрыв,Остался весел и счастлив.Если вспомнить рассказы Барятинского о днях веселой юнкерской жизни, то строки «Гошпиталя» ничего не прибавляют к сказанному Барятинским о самом себе.
Висковатов, считавший «Гошпиталь» причиной смертельной обиды Барятинского, мне кажется, вряд ли был прав. Впрочем, об этом же писала известная исследовательница М. Г. Ашукина-Зенгер.
«Биографы Лермонтова, — писала Ашукина-Зенгер, комментируя воспоминания В. Боборыкина, — обычно преувеличивают значение этого эпизода в жизни семнадцатилетних мальчиков и ищут в нем разгадки дальнейшего отношения Барятинского к Лермонтову. Это поспешное заключение, конечно, неверно: расхождение их было глубоко принципиальным».
Ашукина-Зенгер заметила, что масштаб ненависти Барятинского к Лермонтову, будто бы смертельно, на всю жизнь обиженного шуточной поэмой, не соответствует поводу. Кстати, спор Лермонтова и Барятинского у Трубецких происходит после окончания юнкерского училища (собираются уже молодые офицеры), то есть спустя минимум год после написания поэмы «Гошпиталь». В споре Барятинского с Лермонтовым чувствуется не ненависть Барятинского к однокашнику, а скорее стремление князя утвердить собственное лидерство в офицерской среде.
Нельзя ли найти ответ на причину вечной ссоры Барятинского с Лермонтовым в биографии и в характере будущего генерал-фельдмаршала?
Приведу еще несколько цитат из книги управляющего имениями Барятинского, человека, преданного ему, Василия Антоновича Инсарского.
«Первое впечатление, произведенное на меня им (Барятинским. — C.Л.) было поразительным. <…> Когда мне случалось видеть Государя-наследника, а это было преимущественно на блистательных балах Дворянского собрания, я постоянно видел подле него великолепную личность. Молодой человек <…> беспримерно стройный, красавец собой, с голубыми глазами, роскошными белокурыми вьющимися волосами, он резко отличался от других, составляющих свиту Наследника, и обращал на себя всеобщее внимание. Манеры его отличались простотою и изяществом. Грудь его была положительно осыпана крестами».
Показательно отношение Барятинского к близким родственникам:
«Родные его боялись до такой степени, которой я даже понять никогда не мог. Сама мать… не могла входить к нему без доклада. Братья его просто боялись: так он умел их поставить».
Удивительно признание самого Барятинского:
«Когда я говорю с кем-нибудь, я всегда смотрю: не нарушает ли он расстояния, какое должно быть между нами».
Надменность князя Барятинского, его высокомерие и холодность были настолько хорошо известны и понятны, что Л. Н. Толстой, работая над рассказом «Набег», с явным беспокойством записал в собственном дневнике 30 апреля 1853 года:
«Меня сильно беспокоит то, что Барятинский узнает себя в рассказе».
Опасение было не случайным. Характер Барятинского был точно схвачен несколькими штрихами.
Конечно, «Набег» написан позднее интересующих нас событий, но в данном случае я говорю о психологической характеристике Барятинского.
«Неприятель, не дожидаясь атаки, скрывается в лес и открывает оттуда жестокий огонь. Пули летят чаще.
— Какое прекрасное зрелище, — говорит генерал, слегка подпрыгивая по-английски на своей вороной тонконогой лошадке.