— Эти усилия, жертвы, поединки, гибнущие люди — все это мелочи. Настоящий центр сражения находится вне Миропотока. Он — в Харонии, куда отправился Януэль, Сын Волны, Великий Мэтр лиги фениксийцев, чтобы разбудить Фениксов Истоков.

Эзра нахмурился. Он был возмущен заявлением монаха и одновременно пришел в ужас от того, что замышлялось в стороне.

Сильвиэль догадался о сомнениях, охвативших ликорнийца, и решился покончить с ними.

— Как вы сами сказали, время не ждет, и я не могу раскрыть вам все подробности миссии Януэля. Но могу вас заверить, что то единственное, что имеет вес в наших глазах, покоится сейчас в этих урнах. Жизнь Фениксов гораздо важнее наших собственных жизней. Важнее, чем существование всех жителей Эль-Задина.

— Тогда подарите мне Феникса, — выдохнул Эзра.

— Что?

— Я сказал, подарите мне одного Феникса.

Взгляд муэдзина вдруг стал жестким и холодным. У него не было иного выхода, и он сменил тактику.

— Без моей помощи, — продолжал он, — ваше путешествие в пустыне было бы напрасным. Я прошу вас оплатить мои услуги. Я требую, чтобы вы возродили одного из Фениксов, и, как только он станет моим, я смогу делать с ним все, что захочу.

— То, о чем вы просите, невозможно! — вскричал один из стражей.

— И даже если бы мы пошли на это, — вступил в разговор Сильвиэль, — есть только один способ напустить Феникса на город. И он убьет вас.

— Это не имеет абсолютно никакого значения, — сухо сказал Эзра. — Заплатите мне.

Молчание вновь воцарилось в зале. Было слышно лишь, как, потрескивая, горят свечи. Монахи, не отрываясь, смотрели на ликорнийца с изуродованными руками. Эзре захотелось закричать, что уже может быть слишком поздно, но он прикусил губу. Его сердце сильно билось, а запястья мучительно горели. Сильвиэль провел рукой по серебристым волосам и медленно встал. Эзра вдруг подумал, что монаху лет пятнадцать, не больше. Почему он не заметил этого раньше? Этот хрупкий подросток должен был принять самое важное решение в своей жизни.

Сильвиэль взглядом спросил пятерых своих товарищей, и один за другим они отрицательно покачали головой.

Нет… нет… пять раз нет.

Юный пегасиец обратил взгляд на муэдзина. Выражение его лица было похоже на приговор. Это было худшее из испытаний Эзры, не считая смерти его сына.

— Мои братья отказываются принять вашу просьбу и отдать вам своих Фениксов, муэдзин, — торжественно произнес фениксиец.

У Эзры вдруг закружилась голова. Казалось, он вот-вот лишится чувств. Все было потеряно безвозвратно.

— Поэтому я отдам вам своего, — добавил Сильвиэль.

Шестэн вернулся в свою келью, оставил там доску для письма, чернила, перо и в спешке вышел. Снаружи воздух был ледяным. Он поплотнее закутался в серую накидку и пересек галереи монастырского дворика. Во внутреннем саду мушмула с черными ветвями и платаны были покрыты инеем. Шестэн приоткрыл губы, и из них вырвалось белое облачко пара. Куда же ушел светловолосый мужчина?

Скриптор снова зашагал и вскоре оказался за монастырскими воротами. Снег засыпал окрестности. Какой-то монах расчищал мощеную дорожку, ведущую ко входу. Человек, которого он искал, сидел поодаль, на камне. Он повернулся спиной к монастырю.

Шестэн заколебался. Не в его правилах было заговаривать с гостями. Кроме того, о том чтобы вмешиваться в решения Отцов, не могло быть и речи. Но даже и не доходя до такой крайности, ему просто очень хотелось поговорить с человеком, которого звали Чан. Времени у Шестэна было совсем немного, после он должен будет вернуться к своим повседневным обязанностям.

Он сошел с дорожки в снег, чтобы присоединиться к сидящему мужчине.

— Оставь меня в покое, — прорычал тот, услышав скрип шагов.

— Мессир, я…

Он не знал, что сказать. Его образование не подготовило его к подобным разговорам. К тому же вся его жизнь проходила в одиночестве, вдали от мира, и потому выпадавшие на его долю встречи были редки и коротки. Он не лечил раненых, и ему редко случалось говорить с иностранцами. Он довольствовался тем, что верой и правдой служил отцам.

— Я… я хотел бы поговорить с вами.

Мужчина обреченно склонил голову.

— Подойди.

Шестэн приблизился к нему и сел в снег. Он дрожал от холода.

— Ты не очень-то тепло одет.

— Я привык.

Чан безрадостно улыбнулся.

— Привык страдать?

— Это даже и страданием назвать нельзя.

Мужчина поправил шаль, укутывавшую его плечи, и потер бедра. На нем были серая шерстяная туника и штаны — одежда, которую носили все больные, попадавшие в монастырь.

Воцарилось молчание.

— Вам не стоит оставаться здесь, — сказал Шестэн, прекрасно понимая, что напоминать об этом бесполезно.

— Ты что, тоже пришел меня выхаживать? — зло спросил Чан.