В один из таких налетов я сидел на башне самоходки, писал письмо домой, а экипаж спрятался в окопе под машиной. Настроение у меня, вроде беспричинно, было наисквернейшее, обычно это бывало перед какой-нибудь неприятностью, и я безучастно воспринял бомбежку, не спешил прятаться в башне или окопе, продолжал свое письмо. Буквально за секунды взорвалось три бомбы в нескольких десятках метров от самоходки, и тут же по кронам деревьев над батареей ударили пулеметные очереди. Конечно, немцы бомбили и стреляли наугад, бесприцельно, так как не могли видеть наши отлично замаскированные машины. Но три пули все-таки угодили в запасной топливный бак, закрепленный на левом надкрылке. Быстро заделав отверстия деревянными пробками, я закончил письмо. Через несколько минут все стихло, люди опять без опаски ходили по расположению полка.

Как оказалось, это было только предвестием беды.

Вскоре мимо меня в глубь леса прошли командир 2-й батареи лейтенант Миша Зотов и старший писарь штаба полка, а проще говоря, машинистка Аня Майорова, я смотрю, они мишень самодельную понесли, хотели потренироваться в стрельбе. Аня была очень интересная, да, что там, — просто красавица, я мало таких женщин встречал. Все мужчины полка смотрели на нее с восхищением. А Либман был некрасивый, маленький, страшный, вдобавок еще и тупой, но в офицерском кругу ходили настойчивые слухи, что Либман имеет на нее какие-то виды, и уже не просто виды, хотя человек он был семейный, имел двоих детей.

Из глубины леса послышалось несколько выстрелов. А минут через двадцать мимо самоходки на носилках пронесли раненую Аню. Все недоумевали, как это могло случиться?! Потом Миша нам рассказал, что он стрелял первым, сбил мишень, отдал пистолет Ане и пошел поправлять, внезапно сзади раздался выстрел — она в себя стрельнула! Старший врач Григоров оказал Ане первую помощь и отправил в медсанбат дивизии. Все мы переживали и сокрушались из-за случившегося, но, конечно, больше всех горевал Михаил. А тут еще раз за разом его стал вызывать оперуполномоченный Смерша лейтенант Белоглазов, заставлял писать объяснения. Михаилу и так было нелегко, эта девушка из села Красновидово в Татарии была изумительной красоты, кроткого нрава, и Миша испытывал к ней самые нежные и серьезные чувства. Через два дня в полку стало известно, что операция по удалению пули прошла нормально, самочувствие раненой удовлетворительное. Аня осталась жива. Позже Григоров рассказал мне, что вырезали пулю со спины; пуля прошла мимо сердца, не задев его, так что девушке повезло. Все радовались такому исходу, по инициативе Михаила большая группа офицеров даже написала Ане воодушевляющее письмо.

Мы все думали-гадали, почему она это сделала, и сошлись на одном: видно, невтерпеж ей стало в штабе.

И вот, через годы... В общем, промашка у меня случилась! Ездил я в Горький (еще не Нижний Новгород) на профсоюзную конференцию, обедали мы в ресторане — и что-то мне померещилось, когда взглянул я на буфетчицу. Только потом, уже мы уехали, я вдруг понял: это была Аня. Как же я жалел! Подошел бы поговорить, расспросить, я ведь тогда материалы для книги собирал, а она много интересного могла рассказать...

Через день в полк утром прибыли командиры частей и соединений 47-й армии во главе с командармом генералом Гусевым. Прибыли они на однодневные сборы по изучению наших самоходок, с которыми им предстояло взаимодействовать в предстоящих боях. Командование полка направило генералитет в мой взвод. Сначала Павел Ревуцкий провел для них двухчасовое занятие: на примере своей самоходки рассказывал и показывал генералам и полковникам тактико-технические параметры и устройство машины. Потом мой экипаж демонстрировал вождение — как самоходка берет сложные препятствия, стрельбу с коротких остановок. Старшина Михайлов, мой механик-водитель, удивил всех мастерством в преодолении противотанкового рва, крутого подъема, глубокого брода, эскарпа и контрэскарпа. Наводчик старшина Быков тоже не подвел наш экипаж, взвод да и всю батарею с полком: поразил две цели с первого выстрела и одну со второго, хотя цели были в кустарнике и широком секторе.

В конце занятий большие командиры выразили полное удовлетворение проведенными сборами, убедившись в немалых боевых возможностях и высоких технических данных самоходок. Командарм объявил благодарность обоим экипажам нашего 1-го взвода — за мастерство, а замам комполка Пригожину и Базилевичу — за организацию занятий.

Пообедав, начальство отбыло. Но перед его отъездом мы с Ревуцким оказались невольными свидетелями нелицеприятного разговора командующего бронетанковыми войсками 47-й армии генерала Кретова с зампотехом полка майором Базилевичем.

— Товарищ Базилевич, вы почему не выполнили июньский план по металлолому?!

— Товарищ генерал! Да где ж я, в п.., возьму сто тонн лома, если мы не подбили ни одного танка?!

— Товарищ Базилевич, вы не материтесь, а выполняйте план! — сердито обрезал генерал.

— Чего не материтесь, товарищ генерал! Откуда мне этот чертов план взять?!.. Самоходки, что ли, свои сжигать? — стоял на своем зампотех.

— Не зарывайтесь, майор! Все сдают, а вам что, закон не писан?!

Так и разошлись оба злые. Смелый оказался мужик наш зампотех!

Наступил вечер 5 июля. Комполка Либман собрал на своем КП офицеров. В просторном, добротно оборудованном блиндаже было тесновато и душно, но стало совсем не по себе, когда майор в присутствии всех офицеров взялся читать нравоучение своему заместителю Базилевичу.

— Ты почему матерился, разговаривая с генералом Кретовым?!