Часть гитлеровцев после поражения в контратаке сдалась в плен. Остальные засели в двух кирпичных зданиях и еще долго отбивались из пулеметов и автоматов; нашелся у них и какой-то метатель гранат недюжинной силы: брошенные им гранаты летели чуть не на сто метров, то и дело заставляя пехотинцев падать на землю и прятаться за постройки. Но когда к этим двум домам подошли наши самоходки и произвели по амбразурам только по одному выстрелу фугасными снарядами, немцы сразу прекратили стрельбу и выкинули в окна белые полотнища, прикрепленные к штыкам карабинов. А затем стали выходить с поднятыми руками и сдаваться. Выходя, каждый бросал свое оружие. Бросали коробки и диски с патронами, пулеметы, винтовки, автоматы. Гора оружия росла на глазах. Потом, без команды, каждый вставал в шеренгу пленных.

Пленных я насчитал сорок три человека. Убитых было значительно больше. У нас потери были тоже ощутимые, но значительно меньшие, хотя мы наступали.

Среди живых оказался лишь один офицер, это нас удивило, поэтому я спросил его:

— А где остальные офицеры?

— Ихь вайс нихьт, я не знать, — стереотипно ответил немец.

Оказалось, он немного говорит по-русски, и я не удержался, задал наболевший, давно мучивший меня вопрос:

— Как же вы, немцы, могли додуматься написать на пряжках ремней «Гот мит унс»?! Какой же это бог, какой религии может быть с вами, если вы убиваете детей и стариков, губите ни в чем не повинных мирных жителей?! А еще считаете себя верующими!

— Я этого не знаю, — робко ответил пленный. — Я всего-навсего лейтенант, раньше — я учитель.

Пока мы разбирались с пленными, начали подходить селяне, здоровались с нами. Но тут прибежала молодая полька, скороговоркой выпалила:

— Меня зовут Люцина Ущимяк, я видела, в погреб прятались два немецких офицера!

Быстро доложил по радио начальнику штаба о результатах боя и попросил выслать ремонтников и снаряды. Потом взял трех автоматчиков, пленного офицера в качестве переводчика и с капитаном и Люциной пошли к погребу. Открыв дверь и попросив всех отойти в стороны, через пленного офицера потребовал:

— Всем выйти из погреба и сдаться!

Внизу прозвучал глухой выстрел. Потом вышел один офицер с поднятыми руками, остановился и, кивнув головой в сторону погреба, сказал, что офицер СС застрелился. Мы поблагодарили Люцину и ушли к своим.

Не теряя времени, батальон и две самоходки заняли оборону, распределив секторы ведения огня для отражения наступления противника.

До сеанса радиосвязи у меня оставалось около получаса. Оставил за себя Ревуцкого, попросил у комбата автоматчика для сопровождения и мимо раздавленных вражеских орудий пошел к подбитым самоходкам. Все три оказались сильно повреждены, на машинах Сидорина и Бакурова были даже пробоины — лишь по счастью они не загорелись! Для восстановления одной самоходки, у нее были разбиты обе гусеницы и поврежден балансир, требовалось часа два, для других — не менее пяти часов.

Не прошло и часа после моего доклада начальнику штаба, а уже подошла ремлетучка с бригадой во главе с механиком-регулировщиком старшиной Шпотой. Следом подъехал сержант Иван Костылев на своем «студебекере», привез снаряды. Ивана в полку все знали и уважали, зачастую он доставлял нам снаряды прямо во время боя. Ремонтники сразу же приступили к делу, к ним присоединились экипажи поврежденных машин.

Добежать до своей самоходки к началу радиосвязи я не успевал, поэтому связался с Шулико с самоходки Ветошкина. Начштаба по переговорной таблице и кодированной карте приказал мне батареей срочно, к 14.30, выйти в район леса тремя километрами южнее шоссе Лукув — Брест, в расположение 165-й стрелковой дивизии полковника Каладзе, моя батарея передавалась в поддержку дивизии пехотинцев.

Наметив на карте маршрут движения, показал командирам подбитых машин место, куда им следует прибыть по окончании ремонта, они перенесли маршрут на свои карты; Бакурову, командиру 2-го взвода, приказал выходить на связь в начале каждого часа.

Не ожидая окончания ремонта, забрались с Ревуцким в машины, и моторы взревели. Проходя мимо стрелкового батальона, на минуту остановились. Пехотинцы уже вовсю оборудовали позиции, сполна используя бывшие немецкие окопы и траншеи, на флангах стояло по два «максима». Известил комбата о полученном приказе, распрощались с ним, его бойцами и двинулись к месту назначения.

Западнее Стулино подошли к небольшой речке с илистым руслом и заболоченными берегами. Остановились, нужно было осмотреть переправу. Возле переходящей в брод дороги увидели обломки разорванной фугасом легкой самоходки СУ-76 и останки членов экипажа. Видно было, что произошло все совсем недавно, еще горело разлитое по земле масло, чадила резина на бандажах катков, а от экипажа и вовсе ничего не осталось, даже хоронить было нечего. Это зрелище, как всегда, произвело на всех тягостное впечатление, подумал, насколько жестока война, за одну секунду поглотила четырех молодых мужчин, и никто из родных не узнает, что их разорвало в клочья на какой-то илистой польской речонке.