– А почему это мы должны садиться на самолеты? – крикнул дон Гало, подъезжая па своем кресле к инспектору. – Значит, эпидемия действительно была?!

– Ах, мой дорогой дон Гало, конечно, была, – сказал доктор Рестелли, живо выходя вперед. – Вы меня просто удивляете, дорогой друг. Никто ни на мгновение не сомневался, что администрация вела борьбу против вспышки тифа 224, вы сами это прекрасно знаете. Сеньор инспектор, в настоящее время речь идет не об этом, ибо все мы согласны с вамп; мы имеем в виду целесообразность мер, несколько, я бы сказал, крутых, которые вы предполагаете принять. Я далек от мысли воспользоваться правом, предоставленным мне счастливым выигрышем, и все же настоятельно призываю вас подумать, прежде чем предпринять какое-либо опрометчивое действие, которое…

– Слушайте, Рестелли, бросьте вашу галиматью, – сказал Лопес, отводя руку Паулы, которая предостерегающе ущипнула его. – Вы и все остальные прекрасно знаете, что Медрано был застрелен кем-то из команды. И какой там, к чертовой бабушке, тиф! Лучше послушайте меня. После всего, что произошло здесь, плевать мне, вернемся мы в Буэнос-Айрес пли пет, по я не позволю, чтобы так бессовестно лгали.

– Помолчите, сеньор, – сказал один из полицейских.

– А я не желаю. У меня есть свидетели и доказательства того, о чем я говорю. И я жалею лишь о том, что не был вместе с Медрано и не пристрелил полдюжины этих сукиных сынов.

Инспектор поднял руку.

– Итак, сеньоры, мне бы не хотелось быть вынужденным сообщить вам о мерах, которые будут приняты в случае, если кто-нибудь из вас, утратив чувство реальности, движимый дружбой или какими-либо иными мотивами, будет настаивать па искажении фактов. Поверьте, мне было бы весьма прискорбно, если бы пришлось высадить вас в… ну, скажем, в какой-нибудь пустынной зоне и держать там до тех пор, пока не улягутся страсти и можно будет дать объективную информацию.

– Можете меня высаживать, где вам заблагорассудится, – сказал Лопес. – Медрано был убит вот этими. Посмотрите на мое лицо. По-вашему, это тоже тиф?

– Ну, вы сами решите, – сказал инспектор, обращаясь в первую очередь к сеньору Трехо и дону Гало. – Мне не хотелось бы интернировать вас, однако придется, если вы будете настаивать на искажении фактов, проверенных людьми с безупречной репутацией.

– Не говорите глупостей, – сказал Рауль. – Давайте лучше спустимся вниз и вместе взглянем па убитого.

– О, тело уже убрано с парохода, – ответил инспектор. – Как вы понимаете, по соображениям элементарной гигиены. Сеньоры. я советую вам подумать. Мы все можем вернуться в Буэнос-Айрес через четыре часа. А там, после того, как вы подпишете заявление, которое мы составим сообща, вы можете быть уверены, что Ведомство позаботится о соответствующей компенсации, ибо никто не собирается забывать, что это путешествие – ваш выигрыш и тот факт, что оно было прервано, никоим образом не может служить помехой.

– Отличная концовка фразы, – сказала Паула.

Сеньор Трехо откашлялся, посмотрел па свою супругу и решительно начал:

– Я хочу спросить вас, сеньор инспектор… Ввиду того что, как вы сказали, тело снято с парохода и тем самым устранена опасность новой вспышки тифа, нельзя ли подумать о возможности…

– Ну, конечно, – сказал дон Гало. – Почему бы тем, кто согласен… я подчеркиваю – кто согласен… почему бы им не продолжить путешествие?

Все заговорили одновременно, и голоса дам звучали все громче, несмотря на робкие попытки полицейских установить тишину. Рауль отметил, что инспектор удовлетворенно улыбался и делал полицейским знак не вмешиваться. «Разделяй и властвуй, – подумал он, прислоняясь к переборке и куря без всякого удовольствия. – А почему бы и пет? Не все ли равно – остаться или уйти, продолжать путешествие или возвратиться. Бедняга Лопес во что бы то ни стало желает доказать правду. А Медрано был бы доволен, если б мог узнать, какой переполох он устроил…» Он улыбнулся Клаудии, которая отрешенно наблюдала за происходящим, пока доктор Рестелли объяснял, что отдельные прискорбные эксцессы не должны повлиять на заслуженный отдых большинства пассажиров, и поэтому он надеется, что сеньор инспектор… Но сеньор инспектор снова поднял руку, призывая всех к молчанию.

– Я прекрасно понимаю точку зрения этих сеньоров, – сказал он. – Однако капитан и офицеры, имея в виду сложившиеся обстоятельства, вспышку тифа п прочее… Одним словом, господа, мы все возвращаемся в Буэнос-Айрес, пли я скрепя сердце буду вынужден приказать интернировать вас до тех пор, пока не рассеется недоразумение. И не забывайте, что угроза эпидемии тифа – достаточный повод для того, чтобы оправдать такую чрезвычайную меру.

– Вот оно! – крикнул дон Гало, в ярости оборачиваясь к Лопесу и Атилио. – Вот вам результат анархии и высокомерия. Я говорил это с той минуты, как сел на пароход. Теперь за нашкодивших будут расплачиваться невинные, так и растак! А эти ваши самолеты хоть надежны?

– Никаких самолетов! – завопила сеньора Трехо, поддержанная в основном женскими голосами. – Почему это мы не можем продолжать путешествие, скажите, пожалуйста?

– Путешествие окончено, сеньора, – сказал инспектор.

– Освальдо, и ты потерпишь это!

– Деточка! – со вздохом ответил сеньор Трехо.

– Согласны, согласны, – сказал дон Гало. – Сядем в самолет, и дело с концом, только перестаньте говорить о всяких интернированиях и прочем вздоре.

– В создавшейся ситуации, – сказал доктор Рестелли, искоса смотря па Лопеса, – хорошо бы достичь единства, к которому нас призывает сеньор инспектор…

Лопесу было и противно, и жалко его. Но он так устал, что жалость пересилила.

– За меня не беспокойтесь, че, – сказал он Рестелли. – Я не имею ничего против возвращения в Буэнос-Айрес, а там мы объяснимся.

– Совершенно верно, – сказал инспектор. – Ведомство должно быть уверено в том, что никто из вас не использует свое возвращение для распространения слухов.

– Разумеется, – сказал Лопес. – Ведомство неплохо придумало.

– Ваше упорство, уважаемый сеньор… – начал инспектор. – Поверьте, если у меня заранее не будет уверенности в том, что вы не станете искажать, да-да, именно искажать факты, я буду вынужден прибегнуть к тому, о чем предупреждал.