— Эт-точно, — промычал Фостер, то ли не заметив укола в словах сплетницы, то ли пропустив его мимо ушей. И посмотрел на Джемисона. — Идемте?

— Ну что ж, — вздохнул тот, — думаю, не будет вреда, если я осмотрю мальчика, а старую докторскую сумку я всегда вожу в багажнике… хотя теперь в ней не так уж много лекарств. Однако… — Он махнул рукой и провел Энни и Фостера обратно к машине, повез их к дому Фостеров, стоявшему напротив мола на набережной.

Жена Фостера, маленькая, черноволосая, смуглая женщина, все же далеко не такая уродливая и хмурая, как ее муж, вытерла руки о передник, чтобы пожать Джемисону руку, впуская его в дом. Она ничего не сказала, только показала на распахнутую дверь спальни.

Джеф лежал в комнате, грубое одеяло топорщилось на нем, и в помещении отчетливо пахло рыбой, впрочем, как и во всем доме. Наморщив нос, Джемисон оглянулся на Энни, но та как будто не замечала вони; девочка думала только о здоровье Джефа. Когда она приблизилась к кровати, лежащий, видимо, почувствовал ее присутствие: раздувшаяся уродливая голова показалась из-под одеяла, и на нее уставились светящиеся зеленые глаза. Но…

— Нет-нет, девонька, — проворчал Том Фостер. — Знаю, он твой дружок, но тебе здесь нельзя. Он голый под одеялом, и расчесы на вид гадкие. Так что ты выходи, а мамаша Фостер там за тобой присмотрит. — И эта грубая скотина почти ласково вытолкнула ее из комнаты.

Когда Фостер закрыл за ней дверь, Джемисон придвинул стул к постели и заговорил:

— Ну, молодой человек, давай-ка попробуем успокоиться. Я пришел посмотреть, что с тобой такое. — И он стал отворачивать край одеяла.

Неуклюжая ладонь с короткими пальцами и толстыми перепонками тут же вцепилась в край одеяла и натянула его обратно. Джемисон заметил кровь под острыми ногтями, дрожь исковерканного тела под одеялом и ужас в огромных влажных, о, таких глубоких глазах.

Фостер тут же шагнул вперед.

— Эй, ты, это… не надо, парень, — сказал он. — Это ж доктор. Друг твоей девчонки и ее мамки. Ты дай, он посмотрит, как ты расчесался.

Существо по имени Джеф (вблизи его никак нельзя было назвать человеком) приоткрыло рот, и Джемисон увидел зубы: маленькие, но острые как иголки. Впрочем, в оскале не было угрозы: просто губы обиженно приоткрылись, как будто в безмолвной мольбе, и пальцы медленно разжались, позволив старику отогнуть одеяло.

Фостер не отходил от врача, но, сколько ни присматривался, не приметил ни малейших признаков отвращения к открывшемуся зрелищу: к этому чешуйчатому телу, которое еще пять лет назад специалист в Сент-Остелле признал тяжелейшим из виденных им случаев ихтиоза, а за прошедшее время положение стало по меньшей мере в два раза хуже, — к этому телу под шеей с толстыми складками, к расчесанным до мяса пятнам на руках и на груди с клочьями грубой серой кожи. Когда старик открыл свою сумку и потребовал горячей воды и чистых полотенец, Фостер удовлетворенно кивнул. Да, он все правильно сделал, и этот Джемисон — хороший, настоящий врач, готовый помочь всякому живому существу, даже такому, как это, под одеялом.

Но когда Фостер собирался выйти, чтобы исполнить приказания доктора, тот придержал его за локоть и спросил:

— Том, он вам дорог?

— А? — буркнул Фостер. — Да ведь мы с моей старухой пятнадцать лет его растили. А за пятнадцать лет ко всему привыкнешь, даже к такому, в котором все только хуже делается. А уж насчет людей — пусть они даже искорежены, как мой бедолага, — да уж со временем и такого полюбишь, как же иначе!

Джемисон кивнул и посоветовал:

— Тогда присматривайте за ним получше.

И он отпустил Фостера.

Энни видела, как миссис Фостер вынесла из комнаты Джефа влажные порозовевшие полотенца. А потом Том Фостер позволил ей войти.

Старик складывал свои инструменты в сумку. Девочка сразу бросилась к кровати. Теперь под одеяло была подложена чистая белая простыня, подоткнутая под раздутый подбородок Джефа. На шее у него была повязка, придерживавшая компресс на левом ухе; правая рука лежала поверх одеяла, и на бинтах проступали розовые пятна просочившейся крови.

— Что же это? — выдохнула Энни, прижав руку ко рту и круглыми глазами уставившись на Джемисона. Лицо ее вытянулось и побледнело, став еще бледнее обычного. — Ох, что же это такое?

— Кожное заболевание, — ответил он девочке, — паразитической природы: нечто вроде вшей или чесотки, но думаю, я все вычистил. Впрочем, беспокоиться не стоит. Наверняка для него это было довольно мучительно, но, конечно, не смертельно. Уверяю тебя, Джеф поправится.

Том Фостер проговорил:

— Ежель я могу что для вас сделать, мистер Джемисон, вы только скажите. Я не забываю тех, кто мне или моим услугу оказал. Нет, никогда.

— Что ж, Том, — отозвался Джемисон, — может, я как-нибудь и зайду к вам за свежей рыбой — и этого вполне хватит, чтобы заплатить мне за работу. Но сейчас я хотел бы поговорить о другом. — Он обернулся к девочке. — Энни, не подождешь ли ты в машине?

Энни сидела на стуле у кровати. Она держала Джефа за руку, и они смотрели друг на друга, и Джемисон невольно заметил разительное сходство в глубоком зеленом оттенке их глаз. Впрочем, только в оттенке. Правда, глаза у Энни были слегка, почти незаметно выпуклыми, но в остальном…