Иней ждет. Маленький брат звал на помощь. Алей уже рядом.

О том, что покинуть параллель без Интернета и без помощи проксидемона они не сумеют, Алей предпочитал пока не думать. «По крайней мере, это не постъядерный мир, – сказал он себе и попытался порадоваться меньшему из зол. – Лишних рентген не словишь». Трезвый рассудок немедля напомнил, что можно словить стрелу в бок, и Алей скосоротился.

Поглощенный размышлениями, он едва не промчался мимо китайских возков. Телохранители свернули раньше. Ему осталось только последовать за ними.

Темная повозка пованивала. Изнутри подслеповато выглядывали испуганные старики в желтых халатах, с жидкими длинными бородами. Посмотрев на них с легким презрением, Улаан-тайджи подумал о том, насколько радостней вольно скакать по степи верхом. Монгол встречает свою смерть на коне, полный достоинства. Эти же люди, сморщенные, как печеные яблоки, пытаются бесконечно продлевать жизнь травами и нелепыми взмахами рук и ног.

«Тайцзицюань», – прокомментировал эту мысль Алей и внезапно озадачился: он совершенно не помнил, когда возникло китайское ушу, в тринадцатом веке или позже? Какой, собственно, сейчас век? Если тысяча триста восьмидесятый год, то он золотоордынский царевич и столица Орды в Сарае на Волге… Алей торопливо зарылся в память Улаана.

Не было никакого Сарая. Только Хар Хорум – Каракорум.

От шока Алей выругался по-русски. Благо мудрым Лю и Чжану было совершенно не до различения языков: они часто кланялись, будто китайские болванчики. «Китайские болванчики и есть», – подумал Улаан и хмуро спросил по-китайски:

– Где мой брат?

– Благородный Цан-тайджи по распоряжению своего великого отца находится при юртаджи, – ответил Лю. – Он учится тому, как правильно перемещать большие армии.

– Вот как? Наш отец решил, что он уже достаточно вызубрил китайских наук?

Лю согнулся так, что казалось, еще немного, и уткнется лбом в дно повозки.

– Великий хан Гэрэл бесконечно прозорлив!

Алей раздраженно выдохнул. При юртаджи – значит, в штабе, среди главных военачальников. Впитывает воинскую премудрость. Конечно, молчаливый Иней никому там не помешает. Но Улаану ехать в штаб было не с руки. Там люди отца следят друг за другом, выгрызая малейшее несогласие, там подозрения достаточно, чтобы сломать хребет, там душно… Алей не знал, кому принадлежит полыхнувшая в нем жажда свободы, но она пришлась ему по душе.

Он подумал немного и спросил у Лю:

– Ты составляешь записки о походе?

– Как и о всех походах великого хана! – китаец поклонился.

– Прочитай последнюю запись, – приказал Алей.

Спеша исполнить веление, мудрец склонился над маленьким резным сундуком, извлек на свет исписанные листы, начал читать. Услышав «в девятнадцатый год, год Водяной Лошади, со знаком Ян», Алей отвернулся и прикусил губу. Да, он уже понял, что эта параллель сильно отличается от его родного мира; да, знание точного года ничем бы ему не помогло. Но хотелось хоть какой-то определенности… В четырнадцатом веке Орда уже приняла ислам; откуда в памяти Улаана-тайджи духи и демоны исконной Монголии, не менее реальные, чем ночная тьма?

– Едем, – велел Алей, мигом забыв об усердном Лю. – Я хочу видеть брата.

Рыскали долго: Цан-тайджи искусно прятался. Помогли острые глаза стрелка, Шоно-мэргэна. Он издалека заметил в высоких травах вороного коня, на котором сидел бритый наголо мальчик. Спелые, подсушенные солнцем метелки злаков золотились вокруг него, как дорогой убор. Застыв в неподвижности, маленький всадник наблюдал, как проходят мимо тумены конницы. Алей облегченно выдохнул.

– Ждите здесь, – сказал он, и кэшиктэны послушно отстали.

Алей хлестнул коня. Сердце его часто билось. Он так долго искал брата, через столько прошел и столько узнал, и вот… Как странно – найти его здесь, в неведомом времени и пространстве. Но что с того? Алей отправился бы за братом даже туда, где никакого времени и пространства нет. Инея некому больше защитить – и не нужно других причин.

Иней увидел его, но не поскакал навстречу, только повернул голову и напряженно сощурил раскосые глаза, нахмурившись, будто не верил зрению. Чумазые пальцы его легли на повод верного Этигэла, напряглись, оторвали жеребца от пастьбы. Иней приподнял подбородок. Алей был уже совсем рядом, но брат вглядывался в него так, будто едва различал далекого всадника.

Алей остановил коня в нескольких шагах. Руки его похолодели и стали влажными. Несмотря на жару его колотила дрожь.

«Инька, – сказал он безмолвно, одним взглядом. – Маленький».

Казалось, Иней повзрослел за эти несколько дней: осунулся, посуровел, стал даже самую малость выше. И не было уже в черных глазах прежнего потерянного, горестного выражения, оно сменилось сухой стойкостью, мужественным спокойствием воина.

Но видение взрослого Инея мелькнуло и исчезло. Братишка моргнул, беспомощно приподнял брови и потянулся к Алею с седла.