— Я не скажу об этом Моне ни слова, — обещал я.

Ровен что-то почувствовала во мне. Она поняла, что мое сердце бьется слишком медленно для живого человека. Она заметила, что свет очень необычно отражается от моего лица.

— Я могу сказать тебе, что на самом деле происходит, — сказал Михаэль. — Когда они нам являются, они вырываются из Вездесущести Спасения.

— Ты говоришь о духах? — спросил я.

— О чем вы? — встрепенулся Стирлинг.

— Да, конечно же, Вездесущесть Спасения, — прошептал я. Я улыбался. Мне это нравилось. — Да, так и есть, им приходится так поступать. Иначе любое преследование можно причислить к богоявлению. Так ведь?

Я вспомнил, как схватил Джулиана, как задавал ему вопросы, сердитые, как обвинения.

Он же ничего не знал о Вездесущести Спасения, ведь так? Но я тогда уже понял это, ведь так? И тогда, когда в своей фантазии я спустился на землю, как святой Лестат, я же был вынужден отказаться от поистине божественного знания.

— На самом деле, я бы не стал доверять духам, — сказал Михаэль. — Я думаю, ты прав, насчет всего этого. Но Джулиан пытается делать добро. Он думает о благополучии семьи, когда появляется. Если только…

— Если только что? — поддержал я.

— Почему ты спросил о Стелле? — спросила Ровен. Ее голос прозвучал почти резко. — Где ты видел Стеллу? — она возвысила голос. — Что ты знаешь о Стелле?

— Ты же не имел вы виду, что духи уже пришли за Моной, нет? — спросил Михаэль. — Ты, конечно, понимаешь, что это значит? Разве мы не должны были бы присутствовать при этом? Быть поблизости?

— Нет, они не приходили за ней, — ответил я. — Она вам скажет, если это случится, я знаю, что скажет. — Но я почувствовал, что мои слова прозвучали лживо. Они же пытались ее забрать, разве нет? Устроили нечто вроде жутковатой игры. Или они приходили за моей душой?

Я встал.

— Я дам вам знать, когда вы ей понадобитесь, — сказал я. — Обещаю.

— Не уходи, — гневно, но вполголоса сказала Ровен.

— Почему? Чтобы ты и дальше могла глазеть на меня? — Внезапно меня снова начало трясти. Я не знал, что хотел сказать. — Может, мне дать тебе образец своей крови? Поэтому ты уставилась на меня?

— Лестат, осторожнее, — сказал Стирлинг.

— Что я стану делать с образцом твоей крови? — Она скользила взглядом вверх и вниз по моей фигуре. — Хочешь, чтобы я изучала тебя? — спросила она холодно. — Хочешь, чтобы стала расспрашивать о тебе? Кто ты, откуда явился? У меня такое ощущение, что именно этого ты хочешь. У меня такое ощущение, что ты бы с удовольствием позволил мне взять образец твоей кожи, твоих волос, твоей крови, всего, что ты можешь мне дать. Я вижу это. — Она показала на свой лоб.

— Неужели? — спросил я. — И ты бы изучала все это в медицинском центре Мэйфейров в какой-нибудь секретной лаборатории. — Мое сердце учащенно билось. Мой мозг отказывался мыслить хладнокровно. — Ты же этакий гениальный доктор, так? Вот, что скрывается за этими серыми глазами? Огромными серыми глазами. Нет, ты не какой-то там ординарный хирург или онколог, ты…

Я умолк. Что я делаю?

Джулиан смеялся.

— Разве она не чудо? Обвела тебя вокруг пальца!

Джулиан рядом с дальней дверью оранжереи, смеялся, спрятавшись в тень.

— Тебе не сравняться с ней. Ты, наглый дьявол. Может, она придумает для тебя какой-нибудь стеклянный ящик, чтобы засадить тебя туда. Теперь в их распоряжении столько чудесных материалов, в этом новом веке. Даже для такой экзотики, как ты…

— Заткнись, жалкий ублюдок, — прошептал я по-французски. — Все это только выдает в тебе склонность ошибаться, еще большую, чем я предполагал. В чем же состояла твоя фатальная ошибка, можешь мне сказать?

— Ты с Джулианом говоришь? — спросил Михаэль. Он посмотрел прямо в точку, но Джулиана уже не было.

— Мерзкий трус, — сказал я по-французски. — Он ушел, никому другому он не позволяет себя видеть.

— Пошли, Лестат, — сказал Стирлинг, дергая меня за рукав. — Тебе действительно пора идти. Тебя ждет Мона.

Ровен даже не обернулась, чтобы посмотреть на призрак. Она была сердита. Она вскочила на ноги. Я снова ощутил толчок, будто она положила мне руки на грудь. И только ее лицо выдавало такую боль, какую даже ярость была не в силах замаскировать.