Патроны были на исходе. Их или забыли, или не могли поднести. Приказов больше не получали. Бой как будто отодвинулся в сторону, стали слышны частые разрывы позади, вероятно, в Оржице. Мокрые, усталые лежали бойцы перед затихшим лесом.

Неизвестно, как доходили вести. Их передавали друг другу.

— Слышали: переправу опять сожгли.

— Немцы сзади на Оржицу жмут.

Вести были одна другой тревожнее.

Хотя никто в отряде не знал точно обстановки, никто не знал, что отборные полки мотопехоты прибыли к немцам, что крупные танковые части атакуют Оржицу, что у своей артиллерии не хватает снарядов, что колонны, успевшие переправиться, погибли от огнеметов или попали в плен, хотя никто на передовой линии обороны этого не знал, — но древний инстинкт подсказывал каждому: его армия проигрывает сражение. От этого чувства нельзя было ни отмахнуться, ни отвлечься. Оно тревожило стойких, сбивало с толку уверенных, делало наглыми тайных врагов, а трусов трусливыми вдвойне.

Вокруг Павла грубо переговаривались красноармейцы. Изливали злобу на парки снабжения.

— Три бомбы им в печенку! Даже чехлов на гранаты не напаслись.

Иные недобрым словом вспоминали командование фронта:

— Знают, поди, что мы здесь, чего ж не помогут. Нажали б оттуда, мы отсюда — и вот...

Сосед Павла по окопчику, высокий, краснорожий, с бородавкой возле носа, сплевывая, отвечал вопрошающим:

— Болит у них голова за нас. Кожна людина тильки за себе думае.

И бубнил:

— Продали нас. Гроши що не зроблять. Гроши вони...

— Эй, ты, замолчи, — оборвал его злобно Борис. — Что растрепался?

Тот ответил с издевкой:

— Ну и воюй, коли охота. У тебя, верно, ни двора, ни зерна.

— Замолчи, — уже привстав и схватившись за винтовку, крикнул Борис, — а то...

Краснорожий стрельнул на сержанта злобно глазами, глянул на Павла, отвернулся. Павел расслышал только ворчание, что-то вроде «погоди трошки»...

До Павла доходили голоса из соседних окопчиков. Один спрашивал:

— Чего ж авиации нет? Хотя бы какой истребитель прилетел.

Потом звонкий, почти юношеский голос:

— Неужели верно — у них такая сила? В штыки бы их взять со всех сторон.

Хмурый ответил:

— В штыки? Доберись до него со штыком.

И длинная, вполголоса, ругань. В нее красноармейцы вкладывали всю нерастраченную ярость.

Снова вопрос, снова ругань. Разрыв. Стон. Ругань. Разрыв. Шум кукурузы и вдруг крик:

— Танки!

— Танки! Обходят!

Дородный сосед вскакивает с такой быстротой, будто его подбрасывает земля.

— Танки! Пропали.

— Молчать! — крикнули в один голос сержант и Павел, но тот уже исчез в кукурузе. Бойцы вокруг вскакивали один за другим. Согнувшись, бежали вниз к реке. Павел поднялся тоже. Сердце его билось. В голове молниеносно пронеслось: «Связки гранат... бутылки с горючим... связки гранат... Что еще?»

Сержант сильно дернул его за плечо.

— Ну, нечего оставаться. Пошли. Быстро.

У реки на пригорке низкорослый, с перевязанной рукой генерал провожал отступавших насмешливой бранью. Командующий Пятой армией, теперь почти лишенный армии, он во сто крат лучше, чем бойцы, знал: сражение проиграно. Прорыв не удался. Для победы не хватило орудий, танков, снарядов, организации. Оставалось только драться, надеясь на чудо. Генерал не верил в чудеса. Ярость охватила его. Он забыл, что может приказывать, или сейчас не верил в силу приказа и грозил отступавшим маленьким кулаком левой руки.

— Удираете? Дуйте! Мы с артиллеристами останемся.

На нем сверкали нашивки. Генерал был в полной парадной форме. Он забыл об этом.

Он кричал бойцам как советский человек советским людям, своей ровне и товарищам. И многие невольно сдерживали шаг. Останавливались. Окапывались рядом с артиллеристами. Павел и Борис залегли в выбоине под холмом.

Дальше все произошло молниеносно. Серые машины с ревом вырвались из леса. Воздух засвистел над головой. Близко, звонко ударили орудия. Ударили еще и еще. Среди машин взлетели лохмы земли. Передняя, подпрыгнув, остановилась, задрав гусеницы. Другая закружилась на месте, как придавленный жук. Снова взлетела земля — там, у танков, и здесь, между бойцами. Черные фигурки выскакивали из подбитых машин, мелькали в дыму, бежали к лесу.

— Стреляй! — крикнул Борис.

Павел рванул затвор, выпустил по танкистам обойму.

Потом сразу стало тихо. Павел приподнялся. На опушке серело восемь недвижных, исковерканных стальных коробок. Из иных валил дым.

Борис с лицом, заляпанным грязью, и сияющими глазами хлопнул Павла по плечу.

— Отбили, а? Отбили! Ты видел: их было штук тридцать.

Почти так же радостно кричал с пригорка не покидавший его генерал.

— Отбили! Молодцы артиллеристы! Отбили.

Из леса катились клубы дыма. Танки пылали, как нефтяные цистерны. Вид разбитых, недавно еще грозных машин наполнял такой радостью, что хотелось вскочить, замахать фуражкой, закричать: «Ура!»

Павел вскочил, ойкнув, опустился опять на землю.

— Что случилось? — обернулся к нему Борис.

— Нога, — Павел закатал брюки, поглядел на мокрый свалявшийся бинт, на подтеки свежей сукровицы, — И чего она не заживает?

Он закусил губу, разорвал пакет, туго затянул рану.

— Тебе надо в госпиталь. Обопрись на меня и пошли.

— К черту госпиталь. Надоело с ним возиться.

— Брось. Пойдем, — сержант обхватил узкие плечи Павла. — Или не можешь? Держись за шею. Держись крепче.