– Не такая хорошая или не такая плохая? Кэтрин, ты здесь?

– А, ч-черт… Да, здесь, извини, Вин.

– Ты в порядке?

– Конечно. – Я вытерла пот со лба.

По серому коридору шла доктор Дженнингс с молодым чернокожим санитаром; их подошвы шлепали по синтетическому полу. Застукав меня у таксофона, докторша нахмурилась, взор ее означал: «Почему не в постели?» А потом она неожиданно улыбнулась и пошла дальше. Страшила Джули, баба средних лет, с квадратной мордой, моя соседка по палате, ковыляла в туалет, путаясь в полах байкового халата. Я повернулась к ней спиной и уставилась на плакат про обследование груди.

– Извини, Вин, что ты сказала?

– Я спрашиваю – какая «не такая», плохая или хорошая?

– Не знаю… Я больше не чувствую себя испуганной. И не понимаю, чего пугалась прежде… Хотя чего-то пугалась. Понятно?

– М-м… – Винни старалась это переварить. Ни хрена не понятно – даже мне самой.

– Дело в том, Кэт, что ты посмотрела смерти в глаза. Посмотрела – и все же ты здесь. Потому ты и чувствуешь себя другой. Логично, да? Я тут читала одну книжку, так вот: те, кто был…

– Ладно, Вин, ты-то как?

– Я? А, спасибо, с тех пор как вынули эту трубку – намного лучше. Кэт, а ведь в этом есть и смешная сторона: обе валяемся по больницам, из обеих трубки торчат!

– Оборжаться.

Мне подфартило: пневмоторакс (так называется, когда пробито легкое), среднее сотрясеньице башки плюс шишка размером с мячик для гольфа, пара сломанных ребер, порезы, мерзкий ушиб на левом колене и морда как баклажан. Коктейль тот еще, и очень больно, и все же я знаю, что мне повезло.

– Я завязала с курением, – сообщила Винни.

– Еще бы.

Хорошо мы, наверное, смотримся. Я балансирую в больничном рубище у таксофона и кидаю туда монетку за монеткой, а Винни разговаривает лежа в кровати. Обе хилые, как старухи, обе шаркаем шлепанцами и сипим тоненькими голосами.

– Нет, действительно, – сказала Винни. – Пол, кстати, говорил, что ты заходила. Спасибо, Кэтрин.

– Заткнись, а? Это все, что я сделала. Я бы тебя проведала, если бы не вляпалась… Но знаешь, Вин, меня, возможно, через несколько дней выпишут. Я тебя навещу. Принесу виноград.

– Вообще-то, Кэт, меня выписывают завтра, так что это я к тебе заскочу.

Я всего-то хихикнула – и это чуть не отправило меня на тот свет.

– Вечно ты со мной нянчишься. Ладно, подруга, выкладывай очередную мудрость. Мудрость мне сейчас до зарезу нужна.

Пауза. Я услышала вздох Винни. От телефонной трубки несло гнилью. Так пахнет дыхание больных людей. Мои деньги тикали и тикали…

– Что ты собираешься делать? – спросила в конце концов Винни.

Бип-бип-бип – я старалась затолкать в щель последнюю монетку. Она выскочила снизу. Я наклонилась, подобрала, поплевала на нее и снова запихала в щель. И взвыла – поскольку задела вшитую трубку и потревожила ребра. Трюк, однако, удался: автомат монетку принял. Это мама научила меня такому приему.

– Так что ты будешь делать? – настойчиво спросила Винни.

– А я знаю? Я не могу загадывать дальше чем на несколько дней. Просто живу и жду, когда из меня эту гребаную дрянь выкачают.

Старая леди, шествовавшая мимо на костылях, пронзила меня злобным взглядом. Будь у меня свободный палец – показала бы ей.

– Кто-нибудь из них заходил?

– Из них? Ты имеешь в виду… Нет, конечно. С ними всё. Со всеми. Кроме Джонни, может быть… Нет, я видела только Кева.

– Что? Ты о Большом Кеве? Из «Крокодила»? – Винни явно обалдела.

– Ага. О нем самом. Я ему позвонила, и он съездил ко мне домой. Привез кое-что из вещей. Знаешь, Вин, за последние пару дней я поняла кое-что важное о своей жизни.

– И что же?

– У меня ее нет.

Пошатываясь, я медленно брела обратно в палату. В правой руке я несла бутылку, а с левой стороны – там, где ушибленное колено, – опиралась о костыль. Такой крен был не слишком полезен для груди – сломанные ребра вдавливались так, что перехватывало дыхание; место вокруг вшитой трубки саднило. Но я упорно заставляла себя двигаться. Не могу валяться все время в койке. Да и голова уже получше, чем вчера, – осталась лишь ноющая боль и время от времени казалось, будто в черепушке что-то порхает – подпрыгивает и приземляется.

Все, что я могла делать, – это плестись обратно в постель, и то по дороге пришлось прислониться к стенке, чтобы отдышаться. Как представлю себе беговую дорожку… Я увидела собственную тень на противоположной стене и содрогнулась: нечто сутулое, сгорбленное… Будто вырядилась для Хэллоуина.

За сегодняшний день я изучила этот коридор вдоль и поперек. Отколотая кафельная плитка у огнетушителя, сырое пятно на потолке возле лампы, проход, ведущий к лифтам… Я, наверное, протопала здесь уже восемь или девять раз. То целенаправленно – позвонить Винни или в туалет, – то просто чтобы прошвырнуться. Удивительно: все видишь совсем по-иному, когда движешься медленно, сосредотачиваясь на каждом шаге, на каждой детали. Мир меняется… Мелочи выходят на первый план. Все становится более сложным, более реальным… И менее похожим на лабиринт.