— «И семь ангелов, имеющих семь труб, приготовились трубить. Первый ангел вострубил, и сделался град и огонь, смешанные с кровью, и пали на землю; и третья часть дерев сгорела, и вся трава зеленая сгорела. Второй ангел вострубил, и как бы большая гора, пылающая огнем, низверглась в море, и третья часть моря сделалась кровью…»

— Пошибче! — приказал сыну дедко Клюшин, но голос Степана возвысился только чуть-чуть.

— «И умерла третья часть одушевленных тварей, живущих в море, и третья часть судов погибла. Третий ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек… и на источники вод. Имя сей звезде „полынь“, и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки…»

— Погоди, Степка, не читай, — сказал дедко Клюшин. — Это чево, Никита Иванович, означено этим местом?

— «Четвертый ангел вострубил, и поражена была третья часть солнца, и третья часть луны, и третья часть звезд…»

— Погоди, говорю! Кому сказано.

Степан остановил чтение, упершись пальцем на прерванном месте. Он с веселым прищуром оглядел слушателей.

— Я, Пётро Григорьевич, дело так понимаю, что с лесу начнут! — заявил Савватей Климов, пришедший уже во время чтения.

— Оно, вишь, третья часть дерев… Это значит дело такое, лесозаготовки…

— Погоди, Савва, дай сказать…

— До чего доживут люди, что воду нельзя будет пить, — обронила Таисья.

— Это еще не конец света. Конец-то дальше.

— Неушто и солнышко?

— Погаснет… на одну треть.

Заговорили все сразу, один лишь Никита Иванович Рогов не вступал в этот шум. Он терпеливо ждал продолжения. Дедко Клюшин заметил это и подал знак, и Степан снова начал читать. Никто не увидел того, что он тихонько перелистнул книгу, пропуская девятую и десятую главу, чтобы сократить чтение.

— «И дам двум свидетелям моим, и они будут пророчествовать тысячу двести шестьдесят дней, будучи облечены во вретище… И если кто захочет их обидеть, то огонь выйдет из уст и пожрет врагов их; если кто захочет их обидеть, тому надлежит быть убиту».

— Пропустил, вражина, — пробормотал дедко Клюшин себе в бороду, но не стал ничего говорить, оставляя расправу на потом.

— «Они имеют власть затворить небо, чтобы не шел дождь на землю во дни пророчествования их; и имеют власть над водами, превращать их в кровь, и поражать землю всякою язвою, когда только захотят. И тогда кончат они свидетельство свое, зверь, выходящий из бездны, сразится с ними, и победит их, и убьет их…»

— Погоди-ко, Степанко, погоди!

Но Степан Клюшин не погодил. Он читал быстро и с пропусками, чтобы побыстрее отделаться и закурить табаку:

— «И многие из народов и колен, и языков и племен будут смотреть на трупы их три дня с половиною и не позволят положить трупы их во гробы. И живущие на земле будут радоваться на земле и веселиться, и пошлют дары друг другу; потому что два пророка сии мучили живущих на земле…»

— Истинно, так и есть! — прервал Савватей. — Два пророка, один Ленин, другой Сталин.

— Погоди, Климов!

— И годить нечего! Все точь-в-точь.

— А ты дальше-то, дальше-то послушай, чево написано! Какие тебе Ленин и Сталин, ежели Бог их на небо призвал? — заверещал дедко Клюшин. — Ну-ко, Степка, найди это место.

— «И услышали они с неба громкий голос, говоривший им: взойдите сюда. И они взошли на небо на облаке; и смотрели на них враги их».

— Вот! Вот тебе и Ленин да Сталин!

— Ну, товды это про Карла Марла да про Энгеля, — не уступал посрамленный Савватей Климов. Но и этот довод отпал, когда хитрован Клюшин дошел до главы тринадцатой, в которой писалось о звере, выходящем из моря.

— «И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе, и давно было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем. Кто имеет ухо да слышит. Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом».

Степан Клюшин, читавший сперва с большой неохотой, не заметил и сам, как втянулся и воодушевился, в голосе появилась твердость. Он вдруг забыл и про курево, и про сивых шибановских стариков. Лампа начинала слегка коптить, стекло с одного боку потемнело. Таисье было велено принести из подвала четвертную керосиновую бутыль. Дедко Петруша в полной тишине надел рукавицу, снял горячее стекло, долил керосину, протер стекло волосяным ершом и обстриг ножницами нагар на ленте.

Лампа зажглась и засветила как с вечера, с новыми силами. Степан Клюшин читал теперь без пропусков, намного яснее и громче, так, что даже глухой Носопырь явственно разбирал слова. Странно, торжественно и угрожающе звучали эти слова в старинной зимовке, звучали безостановочно и настойчиво. Никто не догадался взглянуть на часы, а петух не спел ни первый, ни второй раз, потому что петуха в доме не было. Петуха вместе с курицами Селька Сопронов унес в пестере. Впервые в жизни не было во дворе ни десятка овец, ни трех пестрых стельных коров, зато стояло сразу семь лошадей. Новая жизнь началась для Таисьи глухим боем копыт в стену хлева и конюшни, кони то и дело лягались и грызлись. Но в доме было мертво без ночного петушиного пения. Засыпая, она чувствовала, что чего-то не хватает, но не могла догадаться, что не хватает ей петуха, который должен был петь как раз в это самое время. Зато мужики галдели без умолку. Таисья уснула почти спокойно, колхоз ее особенно и не тревожил. Все записались, записались и Клюшины, соседи переписали скотину, зерно, упряжь, гумно, амбар, переписали и Клюшины. Решали мужики, пусть и разбираются мужики, леший-то с ними.