– А где я был?

– О, ты, как я полагаю, готовил какое-либо резюме или бил струей из брандспойта по какому-нибудь свидетелю.

– Я не думаю, что это очень смешно, Дженни, – снова вмешалась Кэрин. – Твой отец не избивает свидетелей.

– Я знаю. Это – эвфемизм.

Она схватила салфетку, вытерла губы, отпихнула стул и чмокнула мать.

– Извините меня, пожалуйста, – сказала Дженни и выбежала из столовой.

Хэнк видел, как стоя перед зеркалом в прихожей, она красила губы. Затем машинально поправила бюстгальтер, помахала на прощанье родителям и, хлопнув дверью, выбежала из дома.

– Что ты скажешь на это? – спросил Хэнк.

Кэрин пожала плечами.

– Меня это беспокоит, – сказал Хэнк.

– Почему?

– Она уже женщина, – ответил он.

– Она еще девушка.

– Она женщина, Кэрин. Она привычно красит губы и поправляет бюстгальтер так, словно носила его всю жизнь. Ты уверена, что это хорошо, чтобы она ходила домой к этой Агате на танцы? С мальчиками?

– Я бы больше беспокоилась, если бы она ходила на танцы с девочками.

– Дорогая, не передергивай.

– Я не передергиваю. Для сведения окружного прокурора сообщаю, что его дочь начала расцветать в двенадцать лет. Она красит губы и НОСИТ бюстгальтер почти два года. И я полагаю, она уже целовалась.

– С кем? – спросил Хэнк, поднимая брови.

– О, боже. Я уверена, со многими мальчиками.

– Я не считаю, что это правильно, Кэрин.

– Как ты предлагаешь предотвратить это?

– Ну, я не знаю. – Он помолчал. – Но мне кажется, что это неправильно, чтобы девочка в тринадцать лет гуляла и обнималась со всеми соседскими ребятами.

– Дженни почти четырнадцать лет, и я уверена, что она целуется с теми мальчиками, которые ей нравятся.

– А что будет потом?

– Хэнк!

– Я говорю серьезно. Мне лучше побеседовать с этой девчонкой.

– И что ты ей скажешь?

– Ну…

Со спокойной улыбкой на губах Кэрин продолжала:

– Не скажешь ли ты ей, чтобы она держала ноги крест-накрест?

– В каком-то смысле, да.

– И ты думаешь, это поможет?

– Мне кажется, что ей следует знать…

– Она знает, Хэнк.

– Похоже, что тебя это не очень беспокоит, – сказал Хэнк.

– Нет, Дженни разумная девочка, и я думаю, что ты только поставишь ее в неловкое положение, если начнешь читать ей лекцию. Я считаю, что было бы гораздо важнее, если бы ты… – Она внезапно замолчала.

– Если бы я, что?

– Если бы ты приходил домой пораньше. Если бы познакомился с мальчиками, которые назначают ей свидания. Если бы проявлял больше интереса к ней и к ним.

– Я даже не знал, что ей НАЗНАЧАЮТ СВИДАНИЯ. Не слишком ли она молода для свиданий?

– Биологически она такая же старая, как и я.

– О, очевидно, следует по твоим стопам, – заметил Хэнк и тут же пожалел о сказанном.

– «Войди, берлинская сука», – отчетливо выговорила Кэрин.

– Извини.

– Не имеет значения… Одного мне хотелось бы, Хэнк, чтобы когда-нибудь у тебя хватило духу поверить в то, что я полюбила ТЕБЯ, а не плитку американского шоколада.

– Я верю в это.

– Так ли? Тогда почему ты постоянно возвращаешься к моему «ужасному» прошлому? Послушать тебя, так можно подумать, что я была главной проституткой в районе, который тянулся на многие мили.

– Я предпочел бы не говорить об этом, – сказал Хэнк.

– Я считаю, что нам следует поговорить об этом. – Мне хотелось бы раз и навсегда покончить с этим.

– Не о чем говорить.

– Нет, есть о чем поговорить. И лучше поговорить, чем намекать. Тебя очень беспокоит то, что я была близка с другим мужчиной до того, как встретила тебя?

Он промолчал.

– Я спрашиваю тебя, Хэнк.

– Да, черт возьми, очень. У меня вызывает бешенство, что нас познакомил бомбардир моего самолета и что он знал тебя гораздо дольше и, возможно, лучше, чем я.

– Он был очень добрым, – мягко сказала Кэрин.

– Я не хочу слышать о его проклятых добродетелях. Чего он делал? Привозил тебе нейлоновые чулки?

– Да. Но ты делал то же самое.

– И ты говорила ему то же самое, что и мне?

– Я говорила ему, что люблю его. И я действительно его любила.

– Прекрасно.

– Ты, может быть, предпочел бы, чтобы я легла в постель с мужчиной, которого презирала?

– Я предпочел бы, чтобы ты ни с кем не ложилась в постель.

– Даже с тобой?