Шрифт:
… За меня работал только мой здравый смысл… Я кругообразно и ловко, как опытный мясник, острейшим ножом полоснул бедро, и кожа разошлась, не дав ни одной росинки крови… В операционной стало похоже на клинику. Торзионные пинцеты висели гроздьями. Их марлей оттянули кверху вместе с мясом, и я стал мелкозубой ослепительной пилой пилить круглую кость. «Почему не умирает?.. Это удивительно… ох, как живуч человек!»
И кость отпала… Все это отбросили в сторону, и на столе оказалась девушка, как будто укороченная на треть, с оттянутой в сторону культей. «Еще, еще немножко… не умирай, — вдохновенно думал я, — потерпи до палаты, дай мне выскочить благополучно из этого ужасного случая моей жизни».
Потом вязали лигатурами, потом, щелкая колленом, я стал редкими швами зашивать кожу… но остановился, осененный сообразил… оставил сток… вложил марлевый тампон… (Вот когда сказался опыт Булгакова в военно-полевой хирургии, где особенно хорошо знают об опасности первичного шва, и, быть может, госпитальные уроки профессора П. М. Волковича. — Ю. В.). Пот застилал мне глаза, и мне казалось, будто я в бане…
Отдулся. Тяжело посмотрел на культю, на восковое лицо. Спросил:
— Жива?
— Жива… — как беззвучно эхо, отозвались сразу и фельдшер и Анна Николаевна.
— Еще минуточку проживет, — одними губами, без звука в ухо сказал мне фельдшер. Потом запнулся и деликатно посоветовал: — Вторую ногу, может, и не трогать, доктор…
— Гипс давайте, — сипло отозвался я, толкаемый неизвестной силой.
Весь пол был заляпан белыми пятнами, все мы были в поту. Полутруп лежал недвижно. Правая нога была забинтована гипсом, и зияло на голени вдохновенно оставленное мною окно на месте перелома.
— Живет… — удивленно хрипнул фельдшер…
В дверь постучали. Это было через два с половиной месяца. В окне сиял один из первых зимних дней…
Затем шелест… На двух костылях впрыгнула очаровательной красоты одноногая девушка в широчайшей юбке, обшитой по подолу красной каймой.
Она поглядела на меня, и щеки ее замело розовой краской.
— В Москве… в Москве… — И я стал писать адрес. — Там устроят протез, искусственную ногу.
— Руку поцелуй, — вдруг неожиданно сказал отец.
Я до того растерялся, что вместо губ поцеловал ее в нос.
Тогда она, обвисая на костылях, развернула сверток, и выпало длинное снежно-белое полотенце с безыскусственным красным вышитым петухом. Так вот что она прятала под подушку на осмотрах. То-то, я помню, нитки лежали на столике.
— Не возьму, — сурово сказал я и даже головой замотал. Но у нее стало такое лицо, такие глаза, что я взял…
И много лет оно висело у меня в спальне в Мурьеве, потом странствовало со мной. Наконец обветшало, стерлось, продырявилось и исчезло, как стираются и исчезают воспоминания» {34}.
А вот эта же история, рассказанная Т. Н. Лаппа (в записи А. П. Копчаковского): «Не могу и сейчас забыть того случая, когда молодая девушка, чудом оставшаяся жить благодаря стараниям Михаила, подарила вышитое ею льняное полотенце с большим красным петухом. Долго это полотенце было у нас, перевозили мы его и в Киев, и в Москву». Эти воспоминания представляются весьма важными: ведь и в них как бы виден доктор Булгаков.
Но вернемся к рассказу. Думается, в его строках не только свет таланта писателя, но и ключ к тайне профессионального становления Булгакова в дни его земской эпопеи, когда он в труднейшей ситуации проявляет подлинное врачебное бесстрашие и мужество. Наверное, работая дальше в медицине, Михаил Афанасьевич мог бы стать выдающимся хирургом. Ведь его поведение в эти минуты, а описан, как мы отметили, истинный факт, соответствует словам Р. Лериша:
«Кто не может принять решение в одну минуту, не должен быть хирургом, так же как человек неуверенный в себе, сомневающийся перед каждым хирургическим вмешательством».
«Разум должен направлять дальнейшие действия», — указывает выдающийся французский хирург».
«За меня работал только мой здравый смысл, подхлестнутый необычайностью обстановки», — отмечает Булгаков.
Поразительно, как близко это булгаковское описание к эмоциональной канве повести Н. М. Амосова «Мысли и сердце».
«Ужас.
В стенке аорты зияет отверстие около сантиметра. Края неровные, кругом измененные воспалением ткани. Не зашить! Нет, не зашить…
… Нужно что-то сделать. Пытаться. А вдруг швы удержат? Боже! Яви чудо!… Скорее шью, стараясь захватить края шире. При попытке завязать ткани прорезаются. Так и знал!
… В бесплодных попытках прошло минут пять. Из каких-то сосудов в апевризму все время подтекает кровь. Пришлось сильнее поднять легочную артерию.
Я чуть не плачу… Я не хочу жить в этом ужасном мире, в котором вот так умирают девочки…
… Адреналин. Массаж. Новые порции. Все тянется мучительно долго. Сердце дает редкие слабые сокращения, как будто засыпает. Но нужно что-то делать, делать!» {35}.
…И снова Никольское. Первичный и вторичный сифилис — от младенцев до стариков (в 1940 г., указывает Е. А. Земская, уже после смерти М. А. Булгакова, его близкий друг А. П. Гдешинский писал Н. А. Булгаковой-Земской по поводу письма, полученного им от Михаила Афанасьевича из Никольского: «…помню только следующее:… огромное распространение сифилиса»), тяжкие тифозные лихорадки («У меня трое тифозных, таких, что бросить нельзя. Я их ночью должен видеть» — это слова из рассказа «Вьюга». — Ю. В.), роды в поле, гнойники, травмы, отравления. Характерно, что тиф в 1916–1917 годах протекал крайне тяжело, быстро переходя в септическое состояние и осложняясь геморрагиями…