Миссис Хиббен уловила последний этап сверхъестественного явления и завизжала, спровоцировав цепную реакцию. За ней заголосил я, за мной Бобьен. Мангров с доктором Хиббеном стойко держались и только хрипели от страха. Визжавшая миссис Хиббен сохранила присутствие духа настолько, что схватила обрез, на котором по-прежнему сидел я. Поэтому ружье вскинулось под необычным углом и, как часто бывает с оружием, случайно выпалило со страшной силой, подтверждая опасность огнестрельного оружия, хотя дядя Ирвин первым бы заявил, что опасно не оружие, а люди.

Взрывная сила выстрела из обреза произвела на меня катапультирующий эффект. Я опрокинулся через подлокотник дивана, ударился о боковой столик, расколовшийся пополам; вместе со мной на пол рухнула прелестная старинная лампа. Мы с лампой связались прочными узами, подумывая о браке. Боковой столик пытался вмешаться, но мы ему сказали, что получится уже толпа.

Пока мы с лампой старались заснуть на полу, поднялся громкий шум. Морская пехота явно забила еще один гол.

Потом в радостном хоре болельщиков в Аннаполисе безошибочно прозвучал голос Бобьен, полностью зациклившейся на одном:

– Мои тапочки!

При этом я очнулся от навеянных выстрелом грез, оглядевшись вокруг. Доктор Хиббен, явно не обращая внимания на то, что меня подстрелили – что понятно, поскольку я со взломом проник в его дом, – бросился к парадной двери, щелкнул выключателем и выскочил на улицу. Со своей наблюдательной точки с пола я увидел в окне массовую иллюминацию. Он включил прожектор перед домом, хотя я бы подумал, будто этот тот самый свет озарения, о котором мы столько слышали.

Командор бросил сеть для ловли летучих мышей и пал рядом со мной на колени. Видно, сильно разволновался, ибо сдвинул на лоб наглазную повязку, пристально разглядывая своего павшего сержанта.

– Куда она тебя подстрелила? – спросил он чуть не плача.

Непривычно было видеть два глаза, горящие на его суровом, меланхоличном лице. Наглазная повязка на лбу напоминала кусочек иудейской филактерии – церемониальной молитвенной коробочки, которую каждое утро носил дядя Ирвин.

– Точно не знаю, – ответил я.

Миссис Хиббен стояла выпрямившись, в полном ошеломлении, до того никогда никого не подстреливая, как я предполагал, и по-прежнему держала в руках смертоносное оружие, милосердно направленное в пол.

Бобьен из-за спины Мангрова вглядывалась в меня, прижимая к груди свои тапочки.

Я сунул под себя руку, ощупал сквозь штаны ягодицы. Перекатился на бок, провел рукой по заду – ни крови, ни пулевого отверстия. Если какие-то крабы остались, можно надеяться, что они навсегда оглохли.

– Кажется, не подстрелен, – заключил я.

Мангров помог мне подняться. Правая ягодица вроде бы онемела, словно ее лошадь лягнула, но повреждения тем и исчерпывались; ну, штаны сзади испачканы – можно отчистить.

Услышав, что я не подстрелен, миссис Хиббен вернулась к жизни.

– С вами все в порядке? – спросила она.

– Да, не ранен, – подтвердил я.

– Слава богу, – вздохнула она, что было с ее стороны очень мило.

– Вы могли погибнуть, – ласково и сочувственно проговорила Бобьен. Выстрел пробудил во всех лучшие качества.

Мы взглянули на диван. Когда миссис Хиббен подняла обрез, изменив угол прицела, мои ягодицы были спасены, но диван получил смертельное ранение. В подушке сиденья образовалась огромная выжженная дыра, прорвавшая обивку так, что обнажились пружины матраса.

Вернулся доктор Хиббен. Лицо его горело под веснушками. Казалось, он воспламенился от волнения.

– Он убит? – спросил доктор, глядя на меня, живого, здорового, относительно говоря, но желая точно удостовериться.

– Нет, – сказала миссис Хиббен. – Пуля в диван попала… Давайте позвоним в полицию.

– Замолчи ты с этой проклятой полицией… Вокруг никого. Если бы кто-то был, я увидел бы. Наверно, успели удрать по лужайке… Кто ваш сообщник, Алан? Говорите!

– Давайте позвоним в полицию, – сказала миссис Хиббен.

– Заткнись! – рявкнул на нее доктор. – У нас нет разрешения на чертово ружье твоего брата! И убери сейчас же эту хреновину, пока еще кого-нибудь не подстрелила!

Бобьен, Мангров и я опустили голову. Было непристойно, даже в столь живописный момент, присутствовать при скандале между директором Колонии Роз и его женой.