Георг подвел итог деятельности Лютера: «Для князей, не согласных с тобой, у тебя есть только два слова: воры Господа Бога и безумцы. Так знай: вор Господа Бога и безумец — это ты и есть! Воплощенный бес, ты называешь их святотатцами! Но кто, скажи, украл и разграбил Христово добро, собираемое королями, князьями, сеньорами, горожанами и крестьянами ради любви к Нему, ради почтительной памяти о Его Страстях, о Его пролитой крови, о Его безвинной смерти? Скажи, учитель Мартин, скажи, доктор Лютер, кто отнял у бедных деревенских кюре и присвоил себе их жалкий доход? Скажи, свиной пастырь Лютер, кто за 12 лет украл великое множество душ, чтобы отправить их прямиком в адскую бездну? Кто, о убийца душ людских, украл у Христа Его невест, посвятивших Господу святые свои жизни, кто увел у Него великое множество монахинь, чтобы бросить их в пучину греха, позора и нищеты? Стыдись же, святотатец и нечестивец! Ты устроил один большой лупанарий для монахов и монахинь, бросивших свои обители, для священников-изменников и всех отступников».

Далее в «обвинительном приговоре» перечисляются социальные последствия пропаганды лютеранства. Какие плоды принесла проповедь нового Евангелия? «Кто из вас найдет слова, чтобы оправдать распространившееся пьянство, осквернение брака, непослушание детей перед родителями и учителями, захват чужой собственности?» Лютер называет себя доктором Церкви? Но разве день, когда он защитил свою диссертацию, не стал для него днем отступничества от учения Церкви? Ему следовало бы преподавать в «школе, ректором в которой — сам сатана», потому что они учат одному и тому же: бунту и мятежам. Свою ответственность за народные возмущения Крестьянской войны и последовавшую за ними жестокую расправу Лютер не отрицал и сам.

«Ты повинен в крови и смерти этих людей! Ты, бешеный пес, нечестивец, проклятый вор!»

Герцогу удается проникнуть в самые потаенные закоулки души пророка: «Каждый знает, что нечистая совесть гложет тебя днем и ночью, а сердце твое не ведает ни покоя, ни радости, хоть ты и хорохоришься перед своей Кэтхен. За эти десять лет ты даже сам с собой не сумел договориться и решить, во что же нужно, а во что не нужно верить. Какую новую веру ты еще придумаешь на будущий год? А бедные люди между тем теряют последний разум, не понимая, какая вера правильней, и в каждой деревне является на свет новая секта, не признающая никого кроме себя». Подводя итог, герцог приходит к выводу, что в личности Мартина Лютера нашло выражение «все зло, вся мерзость, вся греховность и весь позор мира. Вот она, вершина злодейства!»

...По возвращении Лютера в Виттенберг его воинственный дух угас, зато с новой силой навалились тоска и сомнения. Тщетны оказались попытки утопить горечь от бесплодной борьбы с Искусителем в вине. Несколькими месяцами раньше он писал Веллеру: «Почему, как ты думаешь, я слишком много пью? Дьявол издевается надо мной и терзает меня, я только принимаю меры предосторожности». Теперь, делился он с друзьями, «дьявол снова принялся стучать кулаком», но «виггенбергское пиво еще не успело побороть головные боли, вызванные старым вином, выпитым в Кобурге».

В 1531 году он сообщал своим корреспондентам: «Прошлой ночью я до самого утра таскал камни и дрова, но только не в Египте, а в аду. Это было еще хуже, чем египетское пекло, и я чувствовал себя настоящим трупом». «Сатана вновь и вновь испытывает меня, отнимая здоровье у моего тела... Пишу я теперь все реже и реже. Неужели скоро он убьет меня? Да исполнится не его воля, а воля Того, кто победит его и разрушит все царство его».

Одной из причин духовной драмы, переживаемой Лютером, стало дробление его учения, происшедшее вследствие размежевания умов. Он, бросивший вызов папской Церкви, надеялся, что на ее месте в самое короткое время возникнет новая, лютеранская Церковь. Но вот минуло десять лет, и выяснилось, что Церковь прежняя стоит неколебимо, как утес, тогда как его собственная на глазах распадается на тысячу всевозможных толков. Он провозгласил себя Провозвестником Истины, но тысячи его последователей теперь проповедовали множество совершенно других истин, не имевших ничего общего с его взглядами. Он гордо назвал себя Пророком и борцом с Антихристом, но тут же обнаружил, что на эту роль претендуют тысячи других пророков. Он первый выдвинул принцип свободного толкования, позволявший с помощью Духа Святого находить в Писании сокровенный смысл, но вслед за ним каждый, кому не лень, захотел толковать Писание по-своему, утверждая, что именно на него снизошел Святой Дух.

Подобные умонастроения Лютер почувствовал еще в 1527 году, когда тесно сошелся с рыцарями и принял вместе с ними участие в освобождении Германии. Уже тогда он понял, что рыцари отнюдь не испытывают по отношению к нему священного трепета. «Зачем мне пастырь? — говорил каждый из них. — Если Дух Святой указывает проповеднику, что нужно делать, Он с таким же успехом может указать это и мне самому. А уж объяснить крестьянам, что к чему, я сумею еще лучше их». Реформатор по этому поводу написал: «Среди дворян, особенно имеющих власть над простым народом, появилось немало таких, кто, пресытившись Словом Божьим, отвергает покорность Церкви, уверенный, что Дух Святой — его личная собственность». Еще позже он уже жаловался, что аналогичные настроения охватили всю его паству: «Каждый воображает, что в делах Церкви именно он самый умный и знающий, и каждый старается навязать свое мнение другим. Не осталось ни одного проповедника, которого не критиковали бы, не презирали и не осыпали градом упреков». И еще: «Сегодня и крестьяне, и дворяне знают Евангелие лучше, чем святой апостол Павел и сам доктор Мартин Лютер. Они считают себя умнее и опытнее, чем все их пастыри, вместе взятые!» Стоит какому-нибудь юноше, продолжал он, сунуть нос в Библию, как он уже твердо верит, что познал все на свете и готов учить своих учителей.

К аналогичному выводу пришел и Андреас Гиперий, которого Деллингер называл самым выдающимся протестантским теологом Марбургского университета, расположенного на землях ландграфа Гессенского: «Трудно найти сегодня хотя бы один немецкий город, в котором не обнаружилось бы множества школ, сект и церквей, носящих имена своих основателей. Каждый более или менее известный проповедник или богослов имеет собственную школу! Сапожники, ткачи, горшечники, каретники собираются в кабаках и прочих публичных местах и ведут смелые диспуты и споры о божественном».