– А толку грустить? Мне кажется, что худшее мы уже пережили. – пожал плечами Сычев.

И пнул торчащий из земли булыжник.

– Мне бы твое спокойствие. Так и стоят лица детей перед глазами. – вздохнула женщина.

– Мы все чего-то лишились. – не отрывая глаз от горизонта, на котором уже виднелись первые сельские дома, отстраненно произнес священник.

– Но вы не видели, как близкий вам человек… Вы этого не видели. – едва сдерживая себя, понизила голос Ирина. – Отец. Я с вами. До конца с вами. Но, даже понимая, что это все было испытанием моей веры, мне легче не станет. Просто нужно время.

Георгий видел, как тяжело ей давалось сдерживать свой гнев и священник решил, что разумнее будет уйти от разговора. Однако Влад его опередил.

– А вы, Ирина, чем занимались? Я вот, всю жизнь свою играл в войну. А пару лет назад одумался. А кем были… - запнулся мужчина. – Кем были вы, в прошлой жизни?

– Думаете найти связь. – вымучено улыбнулась Смолова. – Работала я на заводе, химиком. Это, да и семья – все, что было у меня в жизни.

– Подождите, а на каком заводе вы работали? – отчего-то удивился Владислав.

– На “Хиволокне”. – ответила Ира.

– Это который тут рядом, на той стороне Волги? Или ближе к центру?
–

– Нет, здесь недалеко институт синтетического волокна, а я на “Химволокне”. На самом заводе работала.

– Надо же, тесен мир. У меня мать там работала. Тоже химиком. – ухмыльнулся Сычев.

– Ну, не думаю, что это божий замысел. Просто Тверь – маленький город, а завод большой. – отмахнулась Ирина.

– Кто знает. – подражая задумчивой манере Георгия, произнес Влад.

И трое засмеялись.

Но хорошее настроение ненадолго задержалось в сердцах людей. Они приближались к селу, и с каждой пройденной сотней метров на дороге все чаще стали попадаться покойники, а крик, кружащих над Поддубьем черных ворон, становился все громче. Когда начался дырявый асфальт поселка, и люди зашагали вдоль пепелищ и редких, уцелевших домов, Соколов предложил обыскивать нетронутые огнем постройки. В одной из деревянных изб Ирина обзавелась теплым драповым пальто, которое она одела вместо своего изорванного, и длинным двуствольным ружьем.

– Знаете, как обращаться? – спросил Сычев.

– Догадываюсь. – улыбнулась Ира, лихо зарядив оружие.

На вопросительный взгляд Владислава женщина коротко ответила:

– Супруг мой ружья любил.

Через десяток обысканных домов Георгий и его новая паства совсем потеряли надежду.

– Да никого здесь нет. Пойдемте, отче. – недовольно высказалась Смолова, когда компания вышла из очередного уцелевшего дома.

– Имей терпение. – в своем духе ответил священник, нервно подергивая краешек бороды.

– Да какое тут, к черту, терпение? Трупы, пепелища, птицы, которые эти самые трупы и жрут. – вспылила женщина.

– Осталось всего-то пару домов. Не оставлять же. – вмешался Влад.

И вскоре их терпение окупилось.

Очередной ничем не примечательный дом встретил их скрипом несмазанных дверных петель и трупной затхлостью. Внутри оказалось просторно. Прихожая, гостиная, лестница на второй этаж, дальше коридор с двумя спальными помещениями. Ни трупов, ни, тем более, выживших. В конце коридора была широкая кухня, двери которой выходили на садовый участок позади дома.

– Ничего. – огорченно сказал Влад.

Оставалось только проверить второй этаж, и, попросив Сычева поискать чего-нибудь съестного, святой отец понуро пошел к лестнице. Без всяких надежд Соколов ступил на первую ее ступень. И вдруг позади, в стороне кухни, раздался женский крик. Немедля, Георгий метнулся обратно по коридору. Голос не принадлежал Ирине, а значит: они наконец кого-то нашли.

И он не ошибся.

– Выметайтесь от сюда, суки! – срывая голос, орала светловолосая девушка.

Отгородившись от людей большим обеденным столом, она сжимала крупный нож, и что есть мочи надрывала глотку. Влад, как и Смолова, с поднятыми в знак добрых намерений руками, пробовали войти в контакт. Но выходило это у них плохо.

Человек был изможденного вида. Синяки под глазами, порезы на локтях, а самое главное, Соколов приметил странный темный обруч, словно от удушья, который огибал шею девушки. Подобраться близко к бьющейся в истерике не было возможности. Во всю размахивая большим лезвием ножа, она никого к себе не подпускала.