Все отнял Мелех у своего бывшего компаньона: и дело, и деньги, и детей. Хорошо, что жена Васильева к тому времени уже в могиле лежала, не видела этого надругательства.

Был у Андрея, кроме Полины, сын Сергей. Жил он отдельно от отца, занимался романской литературой. А тут – беда, отца посадили. Побежал Сергей к нашему народному депутату: просит сменить гнев на милость, мол, погорячился отец. А Мелех в лицо ему смеется: поздно, говорит, надо было ему посговорчивей быть, не вынуждать меня на крайние меры. Так и говорит открытым текстом, что да, мол, я его посадил и так будет со всяким… Понял Сергей, что Мелех все подстроил, и стал потихоньку документы на Мелеха собирать. Знакомый юрист помог ему сотворить бумагу, от которой никакому прокурору не отмахнуться, и поехал Сергей в Москву правду искать. И надо сказать, нашел понимание. Нагрянули из Москвы люди с погонами прокурорскими, и Мелех завибрировал, сам прибежал мировую предлагать. Но только Сергей ему шиш под нос и еще кое-что: копию магнитофонных записей своих неофициальных бесед с Леней, которая уже на столе у московской комиссии! Сергей к Мелеху всегда с диктофоном в кармане приходил. А ведь Леня чего только не рассказал о своих корешах в местной власти, об их делах подковерных…

Только вот Сергей оказался идеалистом, верящим в справедливость. Поначалу машина правосудия вроде закрутилась: начали пересмотр дела Андрея, вызвали на допрос товарища народного депутата и собрались взяться за остальных, но прокурор лег с инфарктом в больницу, а в Москву стали писать о готовящейся расправе в духе тридцать седьмого года… Забуксовало дело. Московская комиссия вдруг срочно отбыла в столицу. В общем, дело Мелеха спустили на тормозах, а Сергея через неделю убили…

Тогда же Мелех отправился на «уик-энд» в зону, где шил тапки Андрей Васильев, чтобы со слезами на глазах поведать тому о несчастном случае, унесшим жизнь бедного филолога. Леня хотел раздавить, морально уничтожить Васильева. Он намекнул бывшему компаньону, что сиротка Полина, за которой он по старой памяти «приглядывает», вот-вот станет законченной наркоманкой.

Именно тогда Андрей и поседел.

Почему Мелех вдруг так возненавидел Андрея? Ну, обманул он Васильева, кинул, подставил, а потом и вовсе упрятал невиновного за решетку – можно и успокоиться на этом… Но откуда эта патологическая ненависть?! Наверное, дело в том, что Мелех изначально был человеком с дыркой внутри, человеком ненависти, по сути – античеловеком. А это дело раскрыло его. Увидел Леня собственное нутро и ужаснулся. Но не может человек носить в себе бездонную мерзость! Ведь и Мелех когда-то думал о себе возвышенно, фантазировал, героями книжными восхищался, примеривая на себя их поступки. А тут не геройство, а подлость, изобретательная и безграничная, как вселенная. Нет, невыносимо это!

И возненавидел Леня Андрея, открывшего Мелеху настоящего, сокровенного Мелеха. Главный свидетель мелеховской тайны не мог жить с ним в одном мире.

Лене удалось посадить Васильева, но ему не удалось раздавить в нем человека. И даже за решеткой он был слишком опасен. Втройне опасен, поскольку у него было отнято все: дело, деньги, дети – и ему нечего было терять.

Для депутата запахло паленым. Поэтому он вошел в контакт с воровскими авторитетами и «заказал» им Васильева. Говорят, громадные деньги отдал…

Богданов метался по машинному отделению. Нет, спрятаться здесь было невозможно. И температура воздуха была под пятьдесят градусов. В ушах гулко стучала кровь, все тело покрылось липким горячим потом. Нужно было поскорей выбираться отсюда.

По той же лестнице он поднялся вверх и хотел вылезти из люка, но буквально в метре от себя увидел спину охранника. Откуда-то доносились крики: это запертые в трюме косые пытались выбраться в коридор. Охранники не собирались их выпускать: они матерились и прикладами автоматов загоняли остатки косых в трюм, но те, как фарш из мясорубки, вываливались обратно. Раздались выстрелы, оглушительно резонируя в переборках. Это охранники стреляли поверх голов. Косые волной отпрянули, и охранники задраили стальную дверь.

– Надо бы сказать вахтенному штурману, чтобы открыли верхние люки, а то они задохнутся! Как потом отчитаемся? – сказал кто-то из охранников.

Майор вновь скользнул в машинное отделение. В коридорах у него не было шансов, но и здесь его неминуемо должны были обнаружить… Возле слушающего дизель моториста была еще одна лестница. Богданов решил попробовать. Погрузив руки в масло и вытерев их о майку, он, не прячась, двинулся к этой лестнице, стирая пот со лба и щек. По пути он схватил висевшие на крючке наушники и надел их. Моторист, занятый своим делом, не обратил на него внимания.

Перепрыгивая через ступеньки, Богданов выскочил на палубу под ледяной ветер и тут же столкнулся с охранником. Тот шагнул к нему и остановился.

– Уф, запарился! – пожаловался майор. – Дай закурить, земеля!

– Ты откуда взялся? Я тебя что-то не припомню. Вроде неделю вместе плавали… – охранник уставился на Богданова.

– Так я все время там, – майор показал пальцем вниз, – в аду был. Так что могли и не встретиться.

Парень молча вытащил сигареты и недовольно протянул их Богданову. Он пытался вспомнить это худое скуластое лицо со шрамами и седой бобрик…

Богданов не спеша размял сигарету и с удовольствием затянулся. На море был штиль. Над трубой и снастями, как почетный эскорт, реяли чайки. Кто-то из иллюминатора с нижней палубы бросал им куски хлеба.

– Слушай, земеля, а с чего это вы решили столько народу за раз вывезти? Пароход-то не резиновый! Они там, в трюме, сейчас, наверное, как пауки в банке, – друг другу головы откусывают!

– Это не мы решили. Начальство. Так дешевле, да и хлопот меньше: сам знаешь, как возить этих корейцев! – нехотя ответил охранник.