Пели, на взгляд Ильи, из рук вон плохо, фальшивя на все лады и перевирая мотив цыганской величальной песни. Спасала положение лишь барыня, уверенно ведущая первый голос высоким сопрано. И голос этот показался Илье страшно знакомым. В памяти тут же всплыли строки романса «Ночи безумные, ночи бессонные…», и против воли вырвалось:

– Зинка?!.

Илья сказал это тихо, но барыня тут же взглянула на него, улыбнулась, сверкнув зубами из-под вуали, резким движением скинула шляпу – и глазам пораженного Ильи предстала постаревшая, но без единой седой нити в волосах Зина Хрустальная.

Песня кончилась, Зина первая кинулась к хору, обняла Настю, и кабинет наполнился радостными возгласами:

– Настька! Девочка! Боже мой, как ты? Господи, сколько лет!..

– Зиночка… Тебя и не узнать! Графиня уже?

– Да, слава богу. Мне и ни к чему было, а вот детям…

– А где граф? Жив он?

– Скачет, родимый, поспешает. Скоро будет.

Понемногу Илья узнал и остальных. Весьма упитанный черноволосый господин с красным лицом в коричневой паре оказался поручиком Строгановым, которого Илья помнил тоненьким мальчиком в гусарской форме. В сутулом человеке с лысиной во всю голову и в невообразимом, серо-буро-малинового цвета сюртуке он едва распознал музыканта Майданова, которому Настя пела оперные арии. Это были старые друзья цыганского дома.

– Каков сюрприз, Настя? – Строганов, пыхтя, пробился сквозь окруживших Настю цыган. – Это, между прочим, моя затея! Может, несколько нескладно, но зато с большой душой! Зинаида Алексеевна, правда, попервоначалу была в ужасе. Зинаида Алексеевна, как вы называли наши рулады? «Ухватили кота поперек живота»!

– Нет-нет, бесподобно получилось, Никита Сергеевич, шарман! – великодушно сказала Настя, протягивая Строганову обе руки для поцелуя. – Вам не стыдно и у отца в хоре петь, только, верно, несолидно. Вы не генерал теперь?

– Како-о-е… – отмахнулся Строганов короткой рукой. – Майор в отставке к вашим услугам.

– Женаты?

– Есть такой грех. Трое дочерей на выданье, а вот – бросил все и примчался, чтобы тебя увидеть.

– А вы, Алексей Романыч? – Настя обернулась к Майданову, стоящему рядом и подслеповато помаргивающему за стеклами очков. – Помните, как мы со Стешей для вас дуэт Полины и Лизы из «Пиковой дамы» пели?

– Такое не забудешь! – слегка заикаясь, сказал Майданов. – Верите ли, сколько потом слушал певиц – и классических, и народных, – так, знаете ли, ни одна даже отдаленно вас не напоминала. Почему, ну почему вы меня не послушали, Настасья Яковлевна?

– В чем не послушала? – смеясь, спросила Настя. – В том, что в оперу не пошла? Только мне там и место, цыганке! Всяк сверчок знай свой шесток, тогда и плакать не придется.

Толчанинов тем временем вполголоса разговаривал с Яковом Васильевым. Илья прислушался.

– Яков Васильич, я помню прекрасно, что это не полагается, но не разрешишь ли сегодня Насте посидеть с нами? Вот здесь, за столом? Она ведь наша гостья, из-за нее мы здесь, и Ваня Воронин будет с минуты на минуту…

– Что ж вы у меня спрашиваете, Владимир Антонович? У ней хозяин есть. Если он позволит – пусть садится.

– Илья? Он здесь? – Толчанинов быстро обернулся к хору. – Черт возьми, как это я не узнал сразу! Здорово, Илья, ты и не переменился ничуть, все такой же дьявол!

– Где уж нам в дьяволы, Владимир Антонович, – без улыбки отозвался Илья. – Это только вашему благородию впору.

– Но как же ты посмел?! – вознегодовал Толчанинов. – Как ты мог увести от нас Настю?! Ты же, фараонов сын, сам не представляешь, чего лишил Москву!

– Я ее на веревке не тянул, сама решила.

– М-да-а… – вздохнул Толчанинов. – Может, разрешишь ей хотя бы посидеть с нами?

– Не держу, – пожал плечами Илья.

Настя, улыбнувшись мужу, прошла к столу и села рядом с Зиной Хрустальной. Господа расположились рядом. Строганов налил Насте вина, и та, поблагодарив кивком, едва пригубила мерцающую красной искрой жидкость. Хор негромко затянул «Матушку-голубушку».

Илья пел вместе со всеми, стараясь не показывать испортившегося настроения. Он сам не знал, отчего вдруг так царапнула сердце эта встреча с господами. Может, просто по привычке… Ведь он на стену лез тогда, семнадцать лет назад, когда Настька сидела среди них и пела им романсы, и маленький Строганов, схватив ее на руки, носился по комнате, выкрикивая стихи, а всегда над всем смеющийся Толчанинов со слезами на глазах целовал ее руки. А Сбежнев, князь Сбежнев… Слава богу, хоть его тут нет. «С ума сошел, морэ? – испуганно спросил Илья сам себя. – Не перебесился, мало тебе?» Он напомнил себе, что прошла куча лет, что Настька давно не та, что прежде, и господа – не мальчики, что никому уже не придет в голову засунуть цыганскую девчонку в тройку и умчать к венцу, что они сидят и разговаривают с ней лишь по старой памяти. Да и, что говорить, красоты ее давно уж нет… Но все эти уговоры не помогали. Не помогали, хоть плачь, – стоило Илье взглянуть на радостное, помолодевшее на десяток лет лицо Насти, с которого, казалось, исчезли бороздившие его шрамы, стоило услышать ее смех, увидеть тонкую руку, тонущую в ладонях Толчанинова – так же, как прежде… «Принесло куму на родную сторону», – с неожиданной злостью подумал Илья и отвернулся. И только сейчас заметил, что мелодия изменилась. Гитары теперь играли плясовую в самом начале – медленном, притворно величавом. Спохватившись, Илья сменил лад, посмотрел на Митро – не заметил ли его ошибку? Тот поймал взгляд, но понял его по-своему и чуть заметно улыбнулся, кивнул – мол, смотри…

Илья скосил глаза. Тут же, словно только этого и дожидаясь, из переднего ряда поднялась Маргитка. Сбросив красную шаль, она положила ее на стул, на миг подняла голову, коротко взглянула на Илью – как обожгла, – отбросила за спину косы и пошла плясать. Цыгане затянули погромче:

Маргитка шла так легко, что казалось, не ступает по полу, а плывет над ним. Лишь изредка из-под красной оборки выглядывал узкий мысок туфельки. Ресницы ее были опущены, полумесяцы больших серег качались в такт шагам. Гитаристы брали на струнах короткие отрывистые звуки, лишь обозначая ритм, и Маргитка плыла по паркету в сиянии отражающихся свечей словно со стаканом воды на голове – ни единого лишнего движения, ни взмаха ресниц. В кабинете стало тихо, смолк разговор за столом, слышались лишь аккорды и шуршание платья. Мельком Илья заметил заинтересованный взгляд Насти, улыбку Зины Хрустальной. Это была знаменитая «венгерка», которой так славились московские цыганки и которую двадцать лет назад никто не мог сплясать лучше матери Маргитки.