В комнату вошел узкоплечий, но жилистый парень лет тридцати, роста чуть ниже среднего. Его лицо украшали усы, свисающие вдоль уголков губ, придающие ему несколько старомодный вид. Волосы у парня были не то чтобы особо длинные — но все-таки длиннее, чем обычно носят мужчины. Парень был облачен в потрепанный, как и у всех в Питере, но когда-то очень элегантный клетчатый пиджак, дополненный пестрым шейным платком. Всей данной претензии на эдакую богемность противоречили руки — большие, мозолистые — принадлежащие явно представителю рабочего класса.

— Здорово! Я слышал, что ты по-русски балакаешь. Вот и решил к тебе обратиться. Может, договоримся.

— А в чем дело?

— В городе говорят, тут по Петроградке один трамвайчик весело покатался. Так вот, я знаю, где его искать. Я думаю, тебе, как журналюге, такая тема понравится.

Джекоб недоверчиво оглядел гостя. За время пребывания в Петербурга, к нему приходило множество людей — и чего только они не предлагали. Один, к примеру, точно знал, где находятся ценности, которые якобы в Ораниенбауме закопали в землю при немецком наступлении, да потом и забыли откопать. Другой обещал показать бункер, где спрятаны секретные документы НКВД (КГБ, ФСБ), публикация которых вызовет мировую сенсацию. И так далее — в том же духе. Не говоря уже о том, что предлагали купить автографы обоих Петров и Екатерин, картины Малевича и заспиртованный член Григория Распутина. С этим членом, кстати, явилось семь человек. Что дало повод Ваське предположить, что Гришка как раз и был тем самым знаменитым русским мифологическим чудовищем — восьмируким семихером.

Обычно Васька даже не давала подобным посетителям высказаться до конца, а кричала:

— Вали отсюда, ищи лохов в другом ауле!

Они, впрочем, не обижались, а шли в другой аул, где Васька не водилась. В итоге почти все журналисты потратили бездну редакционных денег на финансирование питерских мошенников.

— Почему вы не обратились в штаб? — Спросил визитера Джекоб.

— Потому что я не дурак. К ним потом умрешь ходить за своей премией. Я думаю, власти, они и в Америке власти. Такая же бюрократия. А с работниками пера всегда можно договориться. У меня много было друзей-журналистов, я ваши обычаи знаю.

— А вы, простите, кто?

— Сергей Кукушкин, в прошлом — водитель трамвая. Да, не того, о котором ты подумал. С тем хрен кто управится. Просто до того, как все развалилось, я трамвай водил по улицам Питера. Может, слышал — у нас был самый трамвайный город в мире.

В представлении Джекоба трамвай был эдакой игрушкой для туристов, вроде как во Фриско. Но он слышал, что в Петербурге эти электрические вагоны до последнего времени оставались нормальным видом городского транспорта.

Тут с дивана поднялась Васька. Дело было утром — и она не нашла нужным перерывать свой сон ради какого-то очередного визитера. Выглядела она колоритно — в одной длинной майке, с заспанной похмельной физиономией, выглядевшей поутру совершенно по-азиатски.

Увидев ее, Кукушкин аж вздрогнул и подался на стуле назад. Девица же поглядела на него со спокойной иронией.

— Яшка, этот парень не разводчик. Трамвайщики, они, знаешь… С понятием ребята, короче.

— Так что вы хотите, Сергей?

— Штуку американских рублей. Я вам показываю место, где он стоит и могу кое-что рассказать.

— Трамвай и сейчас стоит?

— А куда он денется. Разве что снова отправится погулять, да ведь все равно в родное гнездо вернется.

— И где это?

— На той стороне Невы.

Джекоб — не Речел, он-то прекрасно знал по опыту «горячих» точек, чем могут закончиться такие поездки в места, которые войска не контролируют. Сиди потом в заложниках, за которого требуют десять миллионов баксов, вывода войск и Луну с неба. И ожидай, пока похитители, сбавив цену до пятиста долларов, утомятся переговорами, отрежут тебе голову и пришлют в штаб. Случаев таких полно. Но тут, вроде, журналистов пока не похищали. Да и то сказать: решил разбираться — надо разбираться. Редакция вручила Джекобу достаточно толстую пачку денег на непредвиденные расходы. В конце концов, живем один раз. А если обманут — так Джекоб был единственным журналистом, которого в этом городе еще не развели. Пора когда-то и начинать.

— Поехали!

Риккардо сел за руль, Сергей рядом, Джекоб с Васькой разместились на заднем сиденье. Кукушкин несколько опасливо косился на девчонку, пока она не хлопнула его по плечу:

— Парень, не парься! Я тебя сегодня есть не буду!

Как ни странно, после этого трамвайщик несколько успокоился.

Риккардо выехал на набережную Робеспьера, и тут у Джекоба отвисла челюсть. Тут стояли две безобразные скульптуры. Он слыхал, что их запузырил какой-то то шибко известный — здесь и в Америке тоже — русский служитель муз. Он наваял их в память о жертвах сталинского тоталитаризма. По мнению Джекоба, возможно, Сталин и был чудовищем — но в любом случае не стоит в память о его жертвах ставить такую бездарную гнусь. Особенно в этом городе, где было с чем сравнивать.

А теперь скульптуры были разрушены. Это был не взрыв — да, и какой взрыв! В двух шагах от штаба он не прошел бы незамеченным. Тут было нечто другое. Головы статуй, которые в цельном виде претендовали на сходство с египетскими сфинксами, отсутствовали. Казалось, что их откусила какая-то чудовищная челюсть. Да и бока скульптур были истерзаны в клочья.

— Добрались, до этих выродков, — злорадно хмыкнул Кукушкин.

— Кто?

— Да уж найдется кому. Ты вот…

— Джекоб. Можно — Яков.