Еще несколько лет доработки и отделки повествования — и три тома эпопеи, три «Летописи Великой Войны», каждая по–своему целостная, одна за другой увидели свет в 1954 — 1955 гг. Читательский успех они имели мгновенный и широчайший; англо–американская критика недоумевала и мямлила еще лет десять, пока не стало уж совсем ясно, что и книга гораздо интереснее и содержательнее, чем казалось даже восторженным, но поверхностным ее ценителям, и успех ее — явление непреходящее, что ею будут зачитываться много поколений. Сейчас, через четверть века после публикации «Властелина Колец», можно говорить о его прочном и всемирном читательском и критическом признании.

Правда, некоторые западные критики недоумевают и поныне: уж очень непохожа строгая и чистая, суровая и жизнерадостная книга Толкиена на привычные для них литературные порождения страха, отчаяния, неуверенности, озлобленности, на модные новинки последнего двадцатилетия. Больше всего, пожалуй, смущает и озадачивает их редкая нравственная ясность эпопеи. Как заметил один из биографов Толкиена, то ли в похвалу, то ли с укоризной, писатель создал «мир, в котором нравственные проблемы воспринимаются всерьез и где возможно… принимать правильные решения».

По–видимому, предполагается, что в действительном, в повседневном мире правильные решения не очень возможны. На самом деле и у Толкиена принимать их нелегко, даже героям доблестным и достойным: вспомним, какой дорогой ценой достается правильное решение могучему и суровому витязю Боромиру; даже мудрецу и провидцу Гэндальфу; даже царице Галадриэли.

Эпопея Толкиена открывает мир — действительный мир в сказочном облачении, во всем его земном богатстве и многокрасочности. Открывает — и как бы передает под охрану всем тем, у кого хватает мужества и бескорыстия, чтобы принять на себя свою долю ответственности за судьбы земли — и в роковой час, и в мирное время. Недаром девять путников, в противоположность Девятерым кольценосным Призракам, называются Хранителями. Хранят они не кольцо — оно лишнее, оно выковано для порабощения и должно быть уничтожено, как должны в действительном мире быть уничтожены все запасы ядерного оружия, — нет, они оберегают светлый, не оскверненный «лиходейским» произволом мир и таким образом сохраняют и собственное достоинство, в общем итоге, разумеется, человеческое, как бы ни назывался тот или иной Хранитель — гномом, эльфом, хоббитом или магом.

Хранители не только они: хранитель — Элронд, хранительница — Галадриэль; наконец, хранитель и Том Бомбадил, почти целиком созданный фантазией Толкиена, — извечный сказочный страж заповедника природы.

Противники их, во главе с Черным Властелином Сауроном, напротив, разрушители, одержимые жаждой самовластья. На их стороне сила, злоба, обман, подлость и чародейство; они в союзе со всеми враждебными человеку стихиями. Они — преступники против человечности, а стало быть, и в заговоре против мира, ибо миросозидание, миротворчество, украшение и сохранение земли — великая задача и ответственность человека. Не случайно гномы во «Властелине Колец» — не корыстолюбцы, как в «Хоббите», а мастера — украшатели подземных палат; эльфы Кветлориэна — создатели и стражи сказочной прелести подзвездных чертогов; недаром, наконец, рядом с Фродо от начала до конца его многотрудного странствия садовник Сэм Скромби, его преданный друг и добровольный слуга, в отличие от рабов–прислужников Саурона.

Переживший две мировые войны, писатель отнюдь не склонен преуменьшать силу и опасность зла, любыми средствами добивающегося всевластья, ничем не ограниченного владычества, порабощения свободных народов и растления слабых душ. Многие страницы, особенно вначале, когда за четверкой веселых, беззаботных и беззащитных малышей по пятам гонятся Девятеро вооруженных до зубов Черных Всадников, когда на берегу лесной речки их поджидает Старый Вяз с прогнившим нутром, а среди курганов подстерегают умертвия, — наверняка показались — и должны показаться — страшноватыми.

И, однако, мужество и прямодушие, дружба и верность одерживают верх над «лиходейством», а заступники и помощники не заставляют себя долго ждать. Предупредим читателя: дальше, может быть, иной раз будет еще страшнее, но положение вещей останется таким же, ибо так оно и есть на самом деле. Пока Хранители не поддаются соблазнам корыстолюбия и своеволия, пока они не уступают собственной минутной слабости, злу их не одолеть. Даже с Гэндальфом еще погодите прощаться; вообще неожиданностей впереди много, но они подготавливаются всем ходам повествования, и герои — Хранители уже готовы к ним.

Вот и еще нравственные уроки книги: добро и красота — едины; то и другое может таиться в разных, порой самых неожиданных обличьях; победа добра в мире и в человеческой душе зависит от самого человека. Это и многое другое сказано у Толкиена языком образов, а иногда и напрямик; и всегда ясно, отчетливо и недвусмысленно. Наверно, поэтому книга его особенно притягательна: она говорит о том, что важно для всех, и обращена к каждому из нас.

Хотя «Властелин Колец» — поистине хитросплетение чудес (заметим, что «проходных» эпизодов в книге нет: любой из них раньше или позже оказывается необходимейшим звеном повествования), однако фантастика Толкиена — самая что ни на есть земная: все ее образы и мотивы так или иначе нам знакомы, укоренены в сознании и языке, и чтение эпопеи рассчитано на встречную радость узнавания. Созданная Толкиеном действительность имеет как бы невидимый фундамент, волшебно–сказочное, историко–языковое подспорье. Эпопея ведет нас в глубь исторического опыта, запечатленного в фольклорных образах, и возводит жизнь на уровень легенды. Мы назвали ее жизнерадостной, и это верно; но еще вернее будет назвать ее жизнеутверждающей.

И как нельзя более применима к «Властелину Колец» знаменитая фраза тоже весьма причастного фантастике английского писателя Гилберта Кийта Честертона: «Из всех форм литературы волшебные сказки, по–моему, дают самую правдивую картину жизни».