— Что? — обозлился вдруг человек. — Что ж ты, дурак, говоришь, чего не знаешь, какие такие бесы, кто тебя, дурака, томит!

Вгляделся Сергей и вдруг увидел, что у того, где глаза должны быть, два красных огня разгораются алее алого.

Сергей Волков вдруг поднялся с лавки и молча в дом пошёл, а самого аж закачало у крыльца. Он так ослабел, что одна нога совсем отнялась, и он, за перила цепляясь, заполз в дом, дверь запер, добрался до койки и к жене лег, уже совсем пьяный и холодный. И чувствует, что силы его оставляют, что умирает он, а пошевельнуться не может, только запищал как щенок, заскулил.

Жена очнулась, муж холодный, руки, ноги коченеют, а он по-щенячьи визжит, совсем тихо, и слезы из глаз бегут. Она перепугалась сначала, но женщина сильная была, стала его водкой оттирать, потом схватила кнут, перевернула мужа и давай сечь, по спине, рукам, ногам, и секла его час, пока он уже своим голосом не закричал, и тело его рубцами не разгорелось и закраснело.

За Сашиным домом был хлебозавод. И когда хлеб пекли, до Саши доносился кислый хлебный дух. Раньше Саша не понимал, был маленький. Хлебный дух мешался с запахом железной дороги и горящей травы, и у Саши перехватывало дыхание. Ранним серым утром он сидел на балконе и, слыша карканье ворон, плакал от счастья, что всё кончилось. Он вспоминал, как в прошлой жизни ему тесаком рубили пальцы.

В одном детском саду стали умирать дети, а один мальчик Петров знал от чего. К ним в сад приходила девочка смерть, но с ней никто не хотел играть, и она усыпляла детей. Петров стал с ней дружить, и она забрала его. «Мне здесь плохо, — сказал ей Петров, — я не хочу жить, со мной никто не играет, я люблю грустить.» И больше дети не умирали.

Когда мальчика Петрова хоронили, он улыбался. Похоронили его у часовни. Одна старуха посмотрела на него и сказала матери: что вы печалитесь, радуйтесь, ваш сын... (сказка незакончена)

Жил человек Василий Вавилов и он, закрывая глаза, видел Бога, и тот говорил ему, живи по слову моему и будешь ты счастлив. И слушался он Бога во всём и был счастлив, долго, всю жизнь.

Говорил Он ему, когда пахать и что сеять, когда траву косить и какие деревья рубить, где и какой зверь водится и в каких местах рыбу ловить и как дом и семью свою уберечь, и как говорил Он, так и делал Василий Вавилов.

Говорил Он строить ему, отрывать степные колодцы в долинах и холмах заповедных и окладывать камнем родники степные, в коих он, Бог, в жажду и зной отдыхает.

Сказал Он идти ему к Демидову, что умрёт он завтра, скажи сыну его про жизнь твою, приведи дочь свою Наталью. Если он будет слушать тебя, отдай ему свою дочь в жены, будет же счастлив тоже, как и ты, пусть живет в доме своем на другой стороне от Салмыша в Александровской степи, и пусть дом его будет для всех путников открыт, а для чего, он потом узнает. Второму же сыну ничего не говори. Он пусть живёт как сумеет, его доля проста.

Удивился Василий Вавилов и спросил Бога, зачем открываешь мне это всё, почему мне говоришь, что и как делать и для чего меня перед другими выбрал.

Просто люб ты мне, земля под тобой священна и мила мне, отвечал Бог.

И слушался он Бога и был счастлив, долго, всю жизнь.

Жила в Москве некая вдова, Марина Калашникова, была она по себе очень видная и привлекательная. Был у неё свой дом, каменный, в два этажа, с двором и садом. Место это было глухое, близ Яузы, со всех сторон лес да овраги, так что и поверить трудно, что Москва кругом.

Вдова эта, Марина Калашникова, держала при доме своём ресторан, но так чтобы к ней людей приезжало много, никто не видел, а по большей части ворота всегда были закрыты. Когда же солнце садилось, ворота её и вовсе не открывались никогда, окна же в доме горели все, музыка, крики неслись из дома такие, что и совсем простой человек сказал бы, что гуляет человек сто, не меньше, и пьют знатно, и место это лучше обойти.

В ту пору районным инспектором на Яузе сидел Олег Георгиевич Махмудов и от сих мест кормился, как водится. Был он правитель зоркий и строгий. Торговлю ли кто завести решил, землю купить или судиться, все через Олега Георгивича прошли, потому как районный наместник — он и Бог, и отец, а кому и мать родная.

Прибегает как-то к Махмудову инспектор его, Яшка Писецкий, и говорит:

— Воровство открыл!

— Говори, что за воровство?

— Живёт у нас вдова, у Яузы в оврагах, Марина Калашникова. Дом имеет каменный, в два этажа, да двор в двадцать соток. В доме ресторан держит. Люди по ночам сотнями пьют и гуляют, а мы и не знаем. Налогов не платит, лицензии не имеет, нас не кормит!

— Молодец! — говорит Махмудов. — Десятую часть получишь, если правду говоришь.

— А баба та хорошая, сочная и рыжая, я прямо сразу про вас подумал, вам бы такую попробовать хорошо,— говорит инспектор, Яшка Писецкий.